- Да какая церковь? Отстань от меня! Что мне твой «бог»?!
Антон рычал на меня. Так ему было легче, чтобы не рыдать в полный голос.
Сегодня мы кремировали его маму. А я отпевал ее в зале для прощаний.
Крематорий - это место, которое я с большим трудом выдерживаю. Всегда хочется остановить действо и возопить: «Люди! Неужели ваш близкий человек не заслужил нормальной могилы с крестом в ногах и живой травы вокруг надгробия, может даже с цветами?! Чем он заслужил от вас огонь?!» Но я наступаю себе на горло и просто молюсь. Это их выбор, его нужно уважать.
Бывают безвыходные ситуации, когда не справиться с полноценным погребением.
А вот в данном случае, я знал, возможности были, это точно не предсмертное распоряжение усопшей. Мария Федосеевна не могла просить о кремации. Она совсем недавно воцерковилась, но отношение Церкви к погребению она хорошо знала.
За порогом крематория я хотел поговорить с семьей. Их поведение было отвратительным. Во время отпевания они ни на минуту не прекращали гомон в полный голос, движение, копошение какое-то. Ни мгновения благоговейной тишины во время молитвы. Им было не интересно. Им это было не важно. Только несколько бабушек, очевидно, подруг Марии Федосеевны, спокойно слушали и крестились, но родственники и им не давали сосредоточиться.
Для семьи я приготовил буквально три фразы, которыми мог постучаться в сердца. Но ничего не получилось. Только услышав слова «Бог» и «Церковь», Антон, сын покойной, уже далеко не трезвый, сразу развернулся ко мне и начал наступать всем корпусом, сжимая кулаки. Еще немного - и эти кулаки могли полететь мне в лицо.
Он рычал:
- Мамы нет! А я, алкаш с циррозом, живой! Тетка живая, хотя старше на десять лет! Какой «бог»? Какая «церковь»? Только мрак и черви… Или огонь и зола… Мамочка…
Я сделал то единственное, что мог сделать в тех обстоятельствах. Я сделал резкий шаг вперед и обнял его, достаточно сильно. Антон потрепыхался слегка и завыл хриплым душераздирающим звериным голосом.
- Ага, повой теперь! Мать сколько лет доводил! Пожила б еще… - раздалось сзади.
Сбоку подошел какой-то дальний родственник, молодой парень со словом:
- Помочь?
Я отрицательно покачал головой и повел Антона к автобусу. Но ноги его не держали, он начал валиться. Еле дотянул его до лавочки.
- Где у вас поминки? - спросил я бабушек.
- В кафе, - и назвали адрес.
- Поезжайте. Я сам его привезу. Только воды мне дайте.
Мне протянули бутылку воды. Автобус уехал. Я дал Антону попить, придерживая бутылку, потому что и руки у него были слабые. Он рыдал, продолжая подвывать. И тут я заговорил:
- Это вы не маму оплакиваете, а себя! Тяжело теперь одному будет. Все, чем маму обижали, в полный рост встанет. Мама к вам - с любовью, а вы ее… С грехами тяжко жить.
- Я ведь ее… ударил, - шепотом вдруг сказал Антон.
Я почувствовал, как волна гнева берет меня за горло. Но молитва была сильнее. А несчастный мужик впился в мое плечо пальцами, будто клещами, и продолжал говорить:
- Не сейчас, давно, по пьянке, а она мне ночами свитер вязала… А утром бульона крепкого наварила, чтобы в себя приходил. Несет мне бульон, а у самой пол-лица синее.
- Вы зачем ее кремировали? Денег не было?
- Не знаю. Без меня решали. Я пил. А что, не надо было?
- Сами как думаете?
- Я ничего не думаю. За меня водка думает! - и Антон снова завыл.
Я довел его до своей машины, довез до кафе, выгрузил и сдал на руки кому-то из родственников.
В тот день было еще много дел, а вечером я служил молебен святителю Луке Крымскому. Имя Антония непроизвольно сорвалось с моих уст, когда я читал записки о здравии. Будто подсказал кто-то.
«Все сделаю, дорогая Мария Федосеевна, буду молиться о вашем сыночке», - сказал я в Небо, уже ложась спать. И Небо ответило глубоким покоем в сердце моем.
Слава Богу за все!
ПОДАТЬ ЗАПИСКИ на молитву в храме Покрова Пресвятой Богородицы Крым, с. Рыбачье на ежедневные молебны с акафистами и Божественную Литургию ПОДРОБНЕЕ ЗДЕСЬ
священник Игорь Сильченков.