Продолжение воспоминаний гвардейского сапёра Владимира Ивановича Фелькнера
О приближении поляков, в это время (май 1831), ничего не было слышно, холера заметно уменьшилась во всех гвардейских полках, даже и в лейб-гвардии егерском, в котором было наибольшее число ее жертв.
Вправо от бивуака саперных рот виднелись рядом свежие могилы, осенённые деревянными крестами; на одном была русская надпись, указывавшая, что тут похоронен сотник Черноморского полка убитый мятежниками в передовой стычке, за две недели до нашего прихода; на другом крест, возвышавшемся над могилой убитого в том же деле польского офицера было вырезано: "Poległ w obronie ojczyzny".
Скука нашего трёхдневного бездействия в Вонсеве была оживлена известием о другом молодецком деле, происходившем 1-го мая, в отряде генерала барона Остен-Сакена (Дмитрий Ерофеевич). Полковнику Гембицу (Карл Осипович) поручено было произвести, с 5-ю ротами вверенного ему пехотного принца Карла прусского полка, двумя орудиями и сотней гвардейских казаков и черкесов, рекогносцировку неприятеля, который был встречен близ прусской границы.
Лейб-гвардии казачьего полка полковник Краснов (Иван Иванович), с казаками и черкесами, произвел при этом блистательную атаку и истребил неприятельский отряд, состоявший из 500 отборных стрелков и 50 кракусов. Наша потеря состояла из трех убитых обер-офицеров, в том числе горского эскадрона поручик Хан-Гирей, и двух казаков.
Вечером 4-го мая генерал Шильдер (Карл Андреевич) потребовал меня к себе и приказал немедленно отправиться с поручиком Фроловым (Илья Степанович), дивизионным квартирмейстером 2-й гвардейской пехотной дивизии, осмотреть местность и дороги, ведущие от Вонсева к Замбруву, где была главная квартира великого князя (Михаил Павлович), на случай отступления нашего авангарда.
Отправившись верхом, в сопровождении одного гвардейского драгуна, мы около полуночи, проехав 20 верст, достигли деревни Перевоз, где, по причине наступившей темноты, остановились отдохнуть, с тем чтобы, с рассветом, продолжать нашу рекогносцировку.
Не прошло и часа после нашего прибытия, как послышался громкий стук у ворот дома поляка-арендатора, у которого мы остановились, и когда их отворили, явился к поручику Фролову гвардейский казак, с известием, что передовой отряд наш, в селе Пржештицы, атакованный мятежниками в превосходных силах, отступил к нашему авангарду, который оставил Вонсево и также отступил, равно как и 3-я гвардейская бригада, стоявшая в Червине; но, казак, не мог объяснить нам по какому направлению.
Посоветовавшись о том, что нам следовало предпринять при этом неожиданном случае, мы решились сперва выполнить возложенное на нас поручение, которое, при внезапном отступлении гвардейского корпуса, делалось весьма важным, а потом уже стараться присоединиться к нашим частям.
Положение наше было довольно затруднительно: в окружности, на расстоянии более 20 верст, вовсе не было наших войск, и мы легко могли наткнуться на какой-либо польский отряд. Отправившись с места нашего ночлега по направлению на Глембок и выехав из густого соснового леса, мы действительно увидели на поляне, у деревни Шумова, бивуак кавалерии на серых конях.
В первый момент мы были почти уверены, что наехали на поляков, но затем, к большому удовольствию нашему, удостоверились, что то был эскадрон лейб-гвардии конно-егерского полка, содержавший разъезды перед местечком Островом и при наступлении поляков, отступивший на Замбрув.
Возвратясь назад и направившись по дороге на Соколово, куда, по нашему предположению, должен был отступить наш авангард, мы в пяти верстах от этого селения встретили разъезд гвардейских драгун, от которых узнали, что отряд наш действительно находится в Соколове.
Прибыв на бивуак наших двух рот и отдав отчет командиру батальона в возложенном на меня поручении, я узнал, что накануне, 4-го мая, сильный польский авангард, под начальством генерала Янковского, атаковал у села Пржештицы слабый отряд генерала Полешко (Степан Григорьевич), который, рассыпав роту гвардейских егерей и финских стрелков, мужественно встретил неприятеля, но когда колонны последнего стали обходить нашу позицию, генерал Полешко вынужден был начать отступление, которое совершил в отличнейшем порядке, и, отразив несколько нападений, достиг села Пливки, где был усилен другим батальоном егерского полка, двумя ротами финских стрелков и двумя орудиями.
У села Брудки присоединился к нему еще лейб-гвардии уланский полк. У этой деревни генерал Полешко удерживал все натиски поляков до наступления ночи и тогда только отступил в Вонсево, где уже не застал отряда генерал-адъютанта Бистрома (Карл Иванович), который, выступив оттуда в ночь, перешел реку Орж и остановился у деревни Соколово, куда на рассвете 5-го мая прибыл и генерал Полешко.
При молодецком отступлении его отряда от Пржештиц особенно отличились гвардейские финские стрелки, наносившие своими меткими выстрелами сильное поражение упорно наступавшему неприятелю, в особенности его кавалерии, в которой перебили большое число офицеров; команда же из 35 гвардейских сапер, уничтожив под картечным огнем неприятельские орудия, два моста чрез болотистые ручьи, весьма замедлила этим наступление поляков.
Пленные показали, что 60-титысячная польская армия, под начальством ее главнокомандующего, генерала Скржинецкого (Ян), разделилась от Сероцка на три колонны, из коих одна направилась по шоссе на Остроленку, другая вдоль берега реки Буга на Нур, а третья, главная, под личным начальством Скржинецкого, двигалась среди первых двух колонн, по направлению к Ломже.
Её-то авангард, под командой генерала Янковского, принудил генерала Полешко отступить со своим отрядом от Пржештиц.
В ночь на 5-е мая великий князь Михаил Павлович, не надеясь уже более соединиться с главной армией переходом через местечко Нур, сделал распоряжение о сосредоточении всего гвардейского корпуса у местечка Снядово, в 10 верстах от Соколово. Туда направились из Замбрува 1-я гвардейская, и из Червина 3-я гвардейская бригады, и туда же должен был отступить и авангард генерал-адъютанта Бистрома, при дальнейшем натиске поляков.
В 4 часа пополудни, кавалерийский разъезд донес нам об их приближении; авангард быстро выстроился в боевой порядок, и я получил приказание, с командой из 30 сапер от роты его величества, под прикрытием двух рот Финского стрелковая батальона, разобрать мост на реке Орже, у самого Соколово. Едва успели снять мостовую настилку, как неприятельская цепь открыла по нас огонь; мне приказано было отойди от моста с командой и оставаться за резервом цепи стрелков лейб-гвардии Финляндского полка.
Обменявшись с наступавшими поляками несколькими выстрелами из орудий, пехота наша получила приказание начать отступление, когда неприятельские колонны стали выше и ниже Соколово переходить реку Орж вброд, и потянулась сперва по узкому дефиле чрез лес, а потом по длинной плотине, пролегавшей чрез обширное болото до села Якац, под прикрытием трех гвардейских кавалерийских полков: гвардейского, уланского и драгунского, с двумя конными батареями.
Когда я с командой переходил мост через реку Ручь, у самого села Якаца, прискакал гвардейского генерального штаба поручик князь Долгоруков и передал мне приказание генерал-адъютанта Бистрома остановиться за мостом, пропустить через него отступавшие гвардейские кавалерийские полки с их артиллерией, и затем тотчас же уничтожить мост, дабы остановить дальнейшее наступление поляков.
Через четверть часа после того, проскакали по нем лейб-гвардии гусарский и драгунский полки с обеими батареями, а за ними в карьер, поэскадронно, лейб-гвардии уланский. Как только проследовал последний эскадрон этого полка, с полковым командиром генерал-майором Олферьевым (Павел Васильевич), саперы мои дружно бросились отрывать настилку, причем оказалось, что под верхними досками находился еще другой ряд полусгнивших досок.
Время было дорого, а рабочих для такой двойной работы оказывалось у меня мало, почему я и обратился к командиру 1-го батальона лейб-гвардии Финляндского полка, флигель-адъютанту полковнику Моллеру (Александр Федорович), с просьбой прислать мне людей на помощь моим саперам, для переноски снимаемых ими досок на наш берег.
Полковник прислал для этого шесть пар застрельщиков из передовой своей цепи, и работа на мосту закипела. Она еще далеко не была, однако ж, окончена, как пыль впереди моста и лошадиный топот возвестили несущуюся во весь опор неприятельскую кавалерию.
Не доскакав шагов 150, до моста, передовой конно-егерский эскадрон остановился, раздвинулся по-полуэскадронно, и в промежуток въехали два конных орудия, которые мгновенно открыли по нас стрельбу ядрами.
Так как орудия стояли на возвышении, а разбираемый нами мост находился в ложбинке, то ядра перелетали через наши головы, не причиняя нам никакого вреда. Заметив это, польские артиллеристы стали осыпать нас картечью; первые два выстрела ударились в землю перед мостом, и я, при ярком солнечном свете, в первый раз увидал, как каждая картечная пуля выбивала вверх, как бы фонтанчики, мелкого песку.
Следующие выстрелы были удачнее и стали попадать в моих рабочих, из которых, в несколько минут, были более или менее тяжело ранены 8 человек и из них трое Финляндцев. Надобно было ожидать большего числа жертв, но к счастью, многие выстрелы попадали в разобранную уже часть моста или в реку, обрызгивая нас водой.
Через полчаса работа наша была окончена с полным успехом, не только двойная настилка была снята и доски перенесены на наш берег; но были даже сняты или перерублены многие перекладины, и из воды торчали только одни сваи, так что неприятелю не представлялось уже возможности скоро исправить мост.
Перейти Ручь вброд он также не мог, по причине топкого и болотистого ее русла. Окончив возложенное на меня поручение, я отошел с командой от моста, впереди которого, на возвышенном берегу Ручья, начинали развертываться огромные массы неприятельской пехоты, кавалерии и артиллерии, открывшей по нашим войскам сильную канонаду.
Я стал по-прежнему за правым резервом цепи лейб-гвардии Финляндского полка, который, вместе с лейб-гвардии егерским полком, финскими стрелками и тремя легкими орудиями, занимал передовую нашу позицию, в 200 шагах от моста.
Вскоре подоспели еще восемь батарейных орудий, присланных по распоряжению князя Долгорукого (Илья Андреевич), начальника штаба генерал-фельдцейхмейстера, и с обеих сторон продолжался неумолкаемый орудийный огонь, окончившийся только с наступлением сумерек. Лейб-гвардии Финляндский полк потерял в этом чисто артиллерийском деле довольно много людей убитыми и ранеными, но, по особенному счастью, ни один из моих сапёров не был убит или ранен, хотя ядра и гранаты похищала около нас немало жертв.
Так, в глазах моих, был убит ядром адъютант генерала Ностица, лейб-гвардии гусарского полка поручик Курис, скакавший с приказанием от своего генерала. Только с наступлением ночи утих погром этого замечательного и утомительного для меня дня, и когда, с усталою командой своею, я возвращался к батальону, стоявшему за селом Якац, то видел, как у входа в него, под одинокой сосной, несколько гвардейских гусаров предавали земле завернутое в плащ тело поручика Куриса.
Генерал Шильдер, подъехав ко мне, благодарил меня и мою команду от себя и по поручению генерал-адъютанта Бистрома, за успешный разбор моста на Ручье, остановивший натиск мятежной польской армии, а по прибытии нашем на бивуак, товарищи наши радостно нас приветствовали, удивляясь тому, как мы уцелели.
На следующее утро, 6-го мая, послана была в селение Якац команда сапёр с прапорщиком Рашетом, чтобы, при первом наступлении неприятеля, зажечь селение; но поляки, в продолжение всего дня, нас не беспокоили.
Авангард наш оставался на прежней позиции у селения Якац, 3-я гвардейская бригада, между Якацом и Снядовым, а 1-я гвардейская пехотная и кирасирская дивизия с артиллерий, у этого последнего селения. Весь день прошел в бездействии с обеих сторон, разделяемых рекой Ручь, по обоим берегам которой, к вечеру, запылали бивуачные огни.