Из воспоминаний Екатерины Ивановны Раевской
В 1858-м году губернатором в Туле был генерал Дараган (Петр Михайлович). Он был очень представительной наружности, к тому же хороший человек, в дворянские сплетни не вмешивался, и все в губернии им были очень довольны.
Жена его (Анна Михайловна) была очень умна и любезна, сын (Михаил Петрович) красивый кавалергард, три дочери-красавицы. Обе старшие (Елизавета и Александра) были тогда уже замужем за командирами двух полков, стоявших в Туле.
Старшая Елизавета - за полковником Владимиром Николаевичем Веревкиным, вторая, Александра, - за Дмитрием Алексеевичем Арбузовым.
"Жаль, что в Туле стоят только два полка, а не три; тогда и Евочка была бы также замужем", говорили туляки.
Евочка или Евгения, третья, меньшая дочь генерала Дарагана, была тоненькая, стройная, миловидная блондинка, тогда как старшие ее сестры обе брюнетки. В сущности, Елизавета Петровна Веревкина была лучше всех, чисто классическая красота, с античными чертами лица, пышными плечами, умными, большими, черными глазами, высокого роста, стройная и, как говорят французы, "un port de reine" (царская осанка).
Она была образованнее и серьёзнее младших сестер; Александра же Петровна Арбузова была, так же как и она, высокого роста, но худощавее и резвее, черты лица её были красивы, но неправильны, "un minois chiffonné" (просто хорошенькое личико).
Евочка была ростом ниже сестер и своеобразно хороша: длинные, светло-русые косы ее падали до колен. Иные находили, что она была бы еще лучше, если бы не ломалась "крошечку". Видно было, что ее, как меньшую, родители баловали; отец в ней души не чаял.
Она часто "била на эффект", но мне она очень нравилась, несмотря на эти небольшие недостатки. Я ею искренно любовалась и вызвалась срисовать с нее акварельный портрет. К сожалению, я сильно заболела, и портрет остался недоконченным. Первый эскиз оставила у себя сестра моя, которая Евочку также полюбила, как и я.
Опишу здесь один случай, происшедший в Туле в 1859-м году во время моего там пребывания.
Сестра моего зятя (Владимир Михайлович Менгден), молодая баронесса Мария Михайловна Менгден, была замужем за графом Дмитрием Януарьевичем Толстым (здесь троюродный брат Л. Н. Толстого).
Граф был добрейшей души человек; мы все его очень любили. У них было два сына: старшему 2 года, меньшому несколько месяцев, когда отец их заболел унаследованной от матери чахоткой, врачи его отправили на юг Франции.
Осенью 1858-го года молодая графиня Мария Михайловна проводила мужа до границы и принуждена была возвратиться в свое имение к малюткам детям, которых немыслимо было подвергнуть такому дальнему путешествию. Из Франции получались от графа довольно успокоительные известия.
Чтобы понять, что ниже следует, я должна сделать небольшое отступление и описать кабинет моего зятя, Владимира Михайловича (здесь сестра Екатерины Ивановны, Елизавета, была вторым браком за В. М. Менгденом) в Туле.
К нему вела дверь из передней: направо от этой двери, вдоль стены стоял длинный, широкий обитый тёмно-зелёным сафьяном, спокойный диван, на котором сестра и я всегда помещались после обеда, пока мужское общество тут же курило, разговаривало, иногда расхаживая по просторной комнате или сидя на расставленных в ней креслах.
Против окна стоял большой письменный стол барона, длиной поперек комнаты, а налево небольшая, огороженная перилами лестница вела вниз в просторную же комнату, уборную барона, где ночевал муж мой Иван Артемьевич (эта комната нижнего этажа находилась под самым кабинетом).
8-го ноября 1858-го года, барон Менгден и муж мой провели вечер у князя Владимира Александровича Черкасского. Много они там вместе шутили, смеялись и возвратились домой в двенадцатом часу в приятном и веселом расположении духа.
Муж мой сошел к себе, вниз, но еще не раздевался, а барон Владимир Михайлович, напевая какую-то песню, подошел к письменному столу, где горели две свечи и стал заводить свои карманные часы.
Вдруг, по какому-то непреодолимому чувству, он поднял глаза и посмотрел на сафьянный диван, стоявший у стены напротив стола. Что ж он видит? Зять его, граф Толстой, бледный и худой, лежит на диване и полными грусти глазами на него смотрит.
- Jean! - вскрикнул барон таким тревожным голосом, что муж мой, на зов его, стремглав бросился к нему вверх по лестнице. Но образ графа, мгновенно бледнея, уже испарялся и, когда муж мой вбежал в кабинет, от него оставалось лишь легкое, прозрачное облако, которое исчезало, поднимаясь к потолку .
Муж мой любил Толстого. Проплакав всю ночь, он рано утром пришел наверх, где я с детьми помещалась. "Толстого уж нет более в живых!", - сказал он со слезами и рассказал мне про видение.
- Ни слова сестре! - воскликнула я. - Вы знаете, до чего она нервна? У нее у самой были видения, и она их ужасно боится. А в теперешнем ее положении всякое потрясение опасно. К тому же мы с ней каждый день отдыхаем на этом самом диване, который для нее самый спокойный в доме. Что ж будет с ней, если она узнает, что на этом самом месте…
- Правда, - отвечал муж, - мы с Менгденом уже об этом говорили.
На этом и порешили. Сестре не сказали ни слова. Но то что я перечувствовала, когда в тот же день, мы, по обыкновению, после обеда уселись на "ужасное место", и я должна была, ради сестры, поддерживать веселый разговор, - того выразить не могу.
Только три месяца спустя, была получена телеграмма, "извещающая о внезапной кончине графа Д. Я. Толстого. И он был еще жив, когда зять мой видел в Туле его печальный облик.
Другие публикации:
- Мой сын, будучи в Симбирске полковником и комендантом (Из воспоминаний Петра Ивановича Рычкова) (1774)
- Посещение Государем Императором Николаем Павловичем Нижегородской ярмарки (Из воспоминаний Николая Андреевича Кашинцова (Кашинцева))
- Невольно вспомнили мы о солдатском житье ("Путешествия по русским проселочным дорогам" Д. П. Шелехова)