Впрочем, «Московский вестник» просуществовал недолго. Не могли удовлетворить Пушкина, даже ещё в пору вынужденного пребывания в Михайловском, и два существовавших ежегодных альманаха: К. Рылеева и А. Бестужева «Полярная звезда», с его ощутимо декабристской направленностью, просуществовавшего до событий на Петровской (Сенатской) площади, и однокашника по Лицею барона Дельвига «Северные цветы», с более умеренной ориентацией.
Они объединяли наиболее серьёзные литературные силы той поры. Оба альманаха стремились заручиться участием Пушкина. Однако меж ними существовали очевидные расхождения. Пушкин сознательно не связывал себя ни с одной из литературных группировок. К тому же он понимал, что альманахи — небольшие ежегодные книжечки — не могли быть направляющими литературу изданиями в силу своей неоперативности. Нужен был журнал, желательно «толстый», способный, объединив честных и талантливых писателей, быть авторитетным законодателем литературных мнений. А значит, особое место в нём отводилось бы критике. Руководство журналом он явно хотел сосредоточить в своих руках.
Вряд ли можно говорить, что литературная жизнь кипела, когда сказано: «Словесность русская больна». И тем не менее это было довольно жаркое литературное время. Чуть ли не каждый день приносил что-то новое. Из Дерпта слал свои стихи Языков, с Кавказа — Денис Давыдов. Баратынский писал свои поэмы, Загоскин — «Юрия Милославского», у Жуковского появлялись новые баллады, у Крылова — басни, которых выходило по одной, по две ежегодно. Дмитриев переводил Шиллера и Гёте, Гнедич — «Илиаду». A там ещё Давыдов с философскими статьями. Начало распространяться «Горе от ума» Грибоедова.
Давали пищу для размышлений оппозиция Полевого в «Телеграфе» в союзе его с «Северной пчелой» Булгарина (литераторы, лишённые высоких интересов, вроде Булгарина и Греча, тогда владевшие положением, претили художническому самолюбию Пушкина и его восприятию культуры). А ещё выходки М. Каченовского с его «Вестником Европы», которому вскоре стал вторить Н. Надеждин. Этот лагерь после возвращения Пушкина каждое его новое произведение встречал, как правило, резко критическими оценками, пошлыми насмешками, порой прямыми издевательствами.
Весной поэт захотел побывать в Петербурге. Требовалось испросить дозволения на поездку. Разрешение было дано с характерной припиской Бенкендорфа: «Его Величество не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово вести себя благородно и пристойно будет в полном смысле сдержано».
Наставление, как провинившемуся школьнику, удручало ощущением продолжающейся опалы. Настроение испорчено, чувства скомканы — посещение Петербурга после семилетнего отсутствия в столице не доставило ему никакого удовольствия. Разве что свой день рождения встретил с родителями, жившими в ту пору у Семёновского моста в доме Устинова (ныне Набережная Фонтанки, д. 92). Тогда произошло примирение с отцом, отношения с которым со времени михайловской осени 1825 года были хуже некуда.
Пройдёт немного времени, и желание сделать несколько глотков чистого воздуха, трудно вообразить, потянет его в деревню, из которой совсем недавно рвался он на свободу: «Что мне сказать вам, — с грустью писал он П. А. Осиповой, хозяйке усадьбы Тригорское, соседке Пушкина по имению в Михайловском, — о моём пребывании в Москве и моём прибытии в С. П. Б.? Пошлость и глупость наших обеих столиц одна и та же, хотя в различном роде; и так как я имею претензию быть беспристрастным, то скажу, что если бы мне дали обе на выбор, то я выбрал Тригорское, почти так же, как арлекин, который на вопрос: предпочитает ли он быть колесован, или повешен, отвечал: “я предпочитаю молочный суп!”»
Нельзя сказать, что всё представлялось ему в мрачном свете. Но можно предположить, что поэт, волею судьбы оказавшийся между двумя лагерями и в силу обстоятельств вынужденный участвовать в борьбе фанатично настроенных людей, чьи идеи он не разделял или разделял не полностью, чувствовал себя неуютно. Для сравнения, так позже будет себя ощущать «без вины виноватый» Петруша Гринёв.
Приглядеться, именно в те годы стала складываться ситуация, когда каждая литературная партия оказывалась одновременно и «рекламным лицом» того или иного идейно-политического движения.
«Возмутительные» стихи Пушкина знала вся грамотная Россия, и часть общества, либерально настроенная в своих воззрениях, естественно вписывала их в «декабристский» контекст и «требовала» ему следовать. Но сам он из него выбивался и намерения следовать не выказывал. Чем при этом руководствовался?
Желая понять отношение Пушкина к декабристам и их литературным посылам, по истечению времени надо исходить из того, что многих из декабристов он знал лично и знал очень хорошо. Поэтому не мудрено, что он не увидел в них «богатырей, кованных из чистой стали с головы до ног», какими потом захотел их представить один из создателей легенды о декабристах — Герцен. Пушкин же счёл их политиками, которые руководствовались принципом, что для достижения цели все средства хороши.
В то же время официальные охранители на дух не принимали любую форму противостояния государству, пусть даже не прямого, а духовного. Пушкин и в их круг не вписывался.
Принадлежность к одному лагерю, как правило, исключает не только участие в другом, но и сочувственное расположение его участников. Пушкин, с его уклонением от всякой односторонности, получалось, был и среди своих чужой, и среди чужих не свой. Поэт был грешен в глазах и одних, и других, и всех иных, исходивших из своей заведомой непогрешимости.
В качестве примера для подражания Пушкин никому себя не предлагал. Но уже одним тем, что содрогался, встречая у коллег-литераторов то, что можно назвать глухотой к художественному слову, вызывал у многих отторжение.
Согласитесь, странный и удивительный парадокс — одновременно быть общим кумиром и ощущать глухой ропот декабристски настроенных людей, болезненно преувеличивавших степень его сближения с властью; услышать от царя: «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин» (по воспоминаниям В. Ф. Вяземской) и понимать, что отношения с императором складываются не лучшим образом. Не складывалось и в «республике словесности»: Пушкину и его сотоварищам Вяземскому и Дельвигу найти общий язык с московскими любомудрами было не суждено; отношения с Н. А. Полевым и Н. И. Надеждиным колебались от отчуждённых до враждебных. Тогда как своё умение доходчиво толковать с публикой всё очевидней демонстрировал ярый противник Пушкина Ф. В. Булгарин, умело сочетавший торговую хватку с сотрудничеством с тайной полицией. Выходило, что одни смотрели с надеждой, другие — со злобой.
Н. М. Смирнов, о котором сам Пушкин отзывался (со слов жены Смирнова Александры Россет): «он вполне европеец, но сумел при этом остаться и вполне русским. <…> прекрасно говорит по-русски, хотя и был воспитан эмигрантами. <…> наш боярин-итальянец, наш русский милорд», в своих воспоминаниях отмечал, что в это время, хотя «одна четверть общества по-прежнему считала Пушкина вольнодумцем, три четверти носили Пушкина на руках». И при этом он добавлял пророческие слова:
«Говорю три четверти, потому что одна часть высшего круга никогда не прощала Пушкину его вольных стихов, его сатир и, невзирая на милости царя, на уверения его друзей, не переставала его считать человеком злым, опасным и вольнодумцем».
А что же Пушкин? Он остаётся трезв в своих рассуждениях, надеясь, что «братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной в душе своей»). Но грусть-тоска, похоже, его съедает не меньше, чем сказочного славного и могучего богатыря князя Гвидона Салтановича.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—255) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное:
Эссе 206. ««Чем ненавистнее был ему человек, тем приветливее обходился он с ним…»
Эссе 207. Поэт стал жертвой карьеристских устремлений Воронцова