Из Москвы рукопись переслали в русскую секцию и снова ее судьбу начали решать люди, все это время затруднявшие и без того нелегкий путь автора. После прочтения ее Петровым, легковерная Ольга шла надеясь, что время доказало ему, что он в своих советах ошибался. Может быть, разговор бы между ними получился и теплее, но, войдя в его новую квартиру, Ольга снова увидела узорный палас на полу, на этот раз Петров принимал ее наскоро, в гостиной, и вспомнила, что она еще в тех же ботиках на босу ногу, однако не растерялась как когда-то. Ее вдруг возмутила мысль, что туфель она не может приобрести из-за несправедливого приговора этого вот человека. Так почему ж она должна стесняться пройти по его паласам в той обуви, которая у нее есть? Она шаркнула раз, другой о половичок у входа и пошла... Поймав взбешенный взгляд Петрова, подняла голову. Она шла рассказать ему о своих трудностях и планах, шла просить, отбросив мелкие разногласия, помочь завершить выношенный ею роман, который ненаписанным уже, действительно, "способен извести", но после его взгляда поняла, что у него не то сердце, до которого можно достучаться, что он весь в этих шкафах, коврах, паласах, в этой квартире с полированными столами и сервантами, ради которой не пошел на редсовет, когда решалась ее трудовая судьба, сложившаяся тяжело не без его участия, поняла, что с этих собственнических позиций ему ее стремлений не понять. Так почему же, по какому праву он стоит на ее пути к людям, для которых она готова работать, отказывая себе абсолютно во всем? Поэтому когда Петров, после натянутого разговора с ней, заявил, что его "писательская совесть не позволяет рекомендовать ее рукопись в печать", Ольга восприняла его приговор безразлично. Она уже раздумывала: "откуда у людей это сознание неограниченного права оценки чужого труда? Ну пусть Петров старше ее, имеет несколько изданных романов, по содержанию настолько отдаленных от нашего времени, что ей их и судить-то трудно, но ведь Туманов и пишет столько же, и о том же времени, и не лучше ее, Дронь - тоже... Как к ним пришла эта бесспорная уверенность в себе, в своих советах, приговорах? С каких пор занимаемый пост, звание стали символом непогрешимости..."
Петров принципиально повторил старые советы и отослал учиться у популярного тогда Ремарка, тогда как Ольга его уже осуждала за упадничество, пессимизм. Она могла учиться у него лишь филигранности письма, по духу ж ей родней была боевая, оптимистическая отечественная литература. Злободневности тем, остроте, постановке проблем она училась у советских мастеров. Единомыслие роднило ее с этими людьми, помогало критически воспринимать советы.
Особенно ясно теперь Ольга видела беспомощность советов Петрова. Он, пользуясь своей авторитетностью, явно тянул ее назад, к эпигонству, штампам. Испытывая на себе пагубность культа одного вкуса, мешающего развернуться, Ольга не могла видеть и того, что судьба Юрзина была оборотной стороной этого культа, и, может быть, даже более опасной. В свое время Петров расхваливал его повесть о ремесленниках, хотя всем была видна ее схематичность. Но Петров заявил "замечательно" и все, как эхо, повторили "замечательно". И расхваленный им Юрзин уже через год напечатала роман о рабочих. Произведение крайне скороспелое. Печать указала ему на это. Его новый роман, как пример недобросовестной поспешности, привел в своем выступлении заведующий отделом пропаганды ЦК КПСК на республиканском совещании работников печати. Но Петров, пренебрегая общим мнением, снова авторитетно поддержал свое протеже, и "восходящая звезда", Юрзин издал роман об интеллигенции...
Ольга все больше теряла уважение к Петрову именно из-за этой его пагубной для многих авторитетности. Она знала, что и сейчас его приговор будет висеть над нею, непризнанным автором, как дамоклов меч. Петров это прекрасно понимал и наслаждался своим мстительным влиянием. Он знал, что в таком беспомощном положении она ничего не создаст и затягивал его, чтобы с годами доказать ее несостоятельность. Это было настолько несовместим с принципами нашей гуманной морали, что в такое даже не верилось. Уже простая работница протягивала руку более слабым, становясь творцом новой трудовой этики, а этот интеллигент все ущемлял и ущемлял ее. Внешне он сохранял джентльменство: был учтив, раскланивался при встречах, калеча жизни и путь литературный. Он принес Ольге уже столько горя и совесть его ни капельки не мучила. Откуда-то из глубины сознания поднималась удушливая мысль о силе бюрократов. Ольга почти физически ощущала, как сжимается вокруг нее беспощадное кольцо интриг и в этом паническом состоянии поняла, что разорвать его можно только открытым обращением к объективной уже в силу одной своей многочисленности общественности.