26 сентября
Корнилье. Корнилов день.
«Корень в земле не растёт, а зябнет. Корнильев день на дворе – всяк корешок в своей норе.
И мы по норкам попряталиси. Дед Семён с раннего утрецу прибежал, принёс депешу от брательника. Об том депеша та, что кустробка на свет вылезла! И Жабье снегом теперича заметаеть!
Ох, молчу, ох, нельзя мне про то! Но так и рветси новостя! Так и проситси до тебя, дневничок!
К зиме нам, конечно, не привыкать. Эка невидаль – та зима. И в ноябре её видали. И вообще...
Тольки Кустробка – это ж не то, чтобы зима... Это хуже, это страшней!
Ох, молчу, дневничок! Еле сдерживаюси, так новостя до тебя рветси!
Нужно перебить её срочно. Тольки чем?
Что-то из пословиц вспомнить? Примету записать?»
Дворовый взмявкнул расстроенно и сгреб бородёнку в кулак, глаза его на мгновение остекленели. Но ничего путного не приходило во взбудораженную новостями головушку котея.
«Воздвиженья жди – репу рви» - наконец вывел он коряво и вздохнул.
«Репа – она за тыквой идёт. Хотя в ранешнее время знать не ведали энтих ваших тыквов!
Репа – что мясо. Режь да ешь.
Хотя, справедливости ради, замечу всё жи, что мясце поскуснее будет...
Охо-хонь...
И всё жи сумлеваюси малостю про репу-то. Может, с ней до Никиты Репорезу обождать?
Репка ведь сидит в земле крепко, денёк-другой еще перебьётси, потерпит. Собранные на Корнилия овощи терпением не отличаютси, запоздаешь чуток с уборкой – считай всё, нечего будет хранить, простоят погреба пустыми.
Что тогда Подполяннику делать? Как всю зимушку без работы бедовать? Он ведь и без того дюже характерный... всё больше молчит. Ни поговорить с ним, ни мозгодёрочки спробовать. И табачку не приемлет! Бирюк – бирюком!
Баба Оня давеча, несмотря на происшествию в Жабье-то (молчу, молчу!) картошечку в подпол спустила, морквины, брюкву. Пюре из брюковки ничего получаетси, запечённая опять жи нормально заходит в желудку. А салат из неё не люблю, силос он силос и есть. Хочь как ты его нарежь, хочь чем заправь – а никакого скусу!
Варварка и здеси ученостю свою проявила – сказывала, что энту брюкву оченно уважал один знаменитый писатель, вроде меня. Жил он в стародавние времена и до этой самой брюквы ну такой охочий делалси – прямо трясун на него нападал, если тотчас её не съест!
Имя у него такое странное было... Как жи его прозывали-то?
Игоган?
Вольфгаган?
Фамилие тольки и вспоминаетси – на иносранный манер она. Гета... Гете? Вроде в этом направлении. Тольки нам с той фамилии-то, верно, дневничок?
Так этот самый Гета даже на картинку брюкву причипил, на герб - вроде как знаком отличия сделал.
Или энто не он причипил? А кто-то другой? Варварка сказывала, что из церковных кто-то. А Гета жи творчеством пробавлялси... Как и я.
Ох, всё, всё смешалоси в мозгу! И виноватая в том одна Матрёшка!
Чтоб ей тольки брюквой и питатьси!
А мы себе яишенки на сальце нажарим, да поверху зеленушечкой присыплем, припудрим перчиком и хлебушку свежую туда обмакнём...
Ох! Надо кикуню попросить, чтобы глазунью мне соорудила. Дело несложное, я и сам бы справилси, да от слабостев карандашик из лап выпадает.
Пойду, дневничок. Подкреплюси.
А потом с новыми силами вгрызуси в писательство...»
Из кухни и правда потянуло чем-то жареным, кика явно не теряла время и затеяла готовку.
Возможно, то была совсем не яичница, но оголодавшему дворовому было всё равно.
Он отложил блокнот, состроил на мордахе умильное выражение и одним прыжком преодолел расстояние до дверей.
- Кикушка, это я. Соскучиласи без моих побасенок? Молчу! Молчу! Только за веник не хватайси!
Что-то негромко брякнуло в ответ, кот взмявкнул возмущённо, и дверь со скрипом затворилась.