Начинаю цикл статей, посвященных тому, как фантасты пытались решить те или иные проблемы, возникающие перед человечеством на страницах произведений. И первыми будут статьи о роботах и развитию трудовых, а также производственных процессов.
Веками труд воспринимался человечеством как жестокая необходимость, связанная с физическим выживанием. Избавиться от непосильной работы, переложить все заботы на чужие плечи — это ли не цель прогресса? В первобытном племени добычей пропитания должны были заниматься все, но уже тогда произошло разделение труда: мужчины охотились, женщины и дети собирали грибы, ягоды, разоряли птичьи гнезда и ульи диких пчел. Совершенствование орудий труда позволяло увеличить добычу, но требовалось принципиально новое решение проблемы голода, который преследовал человечество невзирая ни на какие ухищрения. И это решение было найдено — оказалось, что пищу можно не только ловить и собирать, но и выращивать! Пожалуй, более судьбоносного открытия человечество не совершило до сих пор.
Однако цель прогресса достигнута не была. Работать по-прежнему приходилось много, при этом ушла романтика скитаний и открытий, присущая охоте и собирательству. Более того, выращенную пищу нужно было охранять и вообще как-то организовывать усложнившийся образ жизни. Поэтому к прежнему разделению труда прибавилось новое — понадобились не только скотоводы и землепашцы, но и воины и администраторы. Эти уже не работали, они стерегли и руководили. К вышеуказанным социальным категориям добавились жрецы и люди искусства, призванные объяснять, оправдывать и украшать. То есть фактически труд разделился на физический и умственный, но сама необходимость трудиться никуда не делась.
Мы не знаем, когда зародилась мечта об идеальном слуге — проворном, послушном, сметливом и неутомимом исполнителе воли своего хозяина — который навсегда избавит его от необходимости что-то делать, но социальное расслоение, начавшееся еще на ранних этапах человеческой истории, в период, как сказали бы ученые, разложения родоплеменного строя, привело к появлению института рабства. Военнопленные, должники и другие социально уязвимые категории граждан попадали в пожизненную кабалу к богатым и сильным, вкалывая на них за хлеб насущный. Казалось, был найден идеальный способ заставить большинство трудиться на меньшинство.
Рабство становилось не просто личным несчастьем человека, которому не повезло, но и проклятием целых поколений. Ведь дети рабов тоже становились рабами. Раба можно было продать, обменять, унизить, наказать телесно или даже убить. Не имели значения ни честь раба, ни его мнение, ни тем более — желания и мечты. Орудия труда бывают молчащие, мычащие и говорящие — это изречение приписываются великому мудрецу античности Аристотелю (384-322 до н.э.). «Устройство было необычайно демократичным, ни о каком принуждении граждан не могло быть и речи (он несколько раз с особым ударением это подчеркнул), — иронизировали Аркадий Натанович Стругацкий (1925-1991) и Борис Натанович Стругацкий (1933-2012) — авторы повести «Понедельник начинается в субботу» (1965), — все были богаты и свободны от забот, и даже самый последний землепашец имел не менее трех рабов...»
Постепенно рабство отмирало (хотя в той или иной форме оно существует до сих пор), но слуги никуда не делись. Они стали лично свободными людьми, получили право самим искать себе хозяев, их даже перестали именовать слугами (лакеями, сервами, холопами), превратившись в наемных работников и обслуживающий персонал, но потребность в них осталась. И по мере развития технологии возникла идея заменить живых слуг механическими. Впрочем, первыми были древние греки. В «Илиаде» Гомера (VIII-VII века до н.э.) поминаются некие «золотые девы» и механические треножники-автоматоны, выкованные божественным кузнецом Гефестом для обслуживания богов на Олимпе. Литературная фантастика всегда опережала действительность. Вслед за великим аэдом, об искусственно созданном слуге стали писать и другие авторы. Первым роботом, сотворенным вполне научным способом, вероятнее всего, стал безымянный монстр, описанный в романе «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818) английской писательницей Мэри Шелли (1797-1851).
Героем романа молодым ученым Виктором Фракенштейном двигали вполне бескорыстные устремления. Он мечтал раскрыть тайны жизни и смерти, и в дальнейшем оживлять умерших. В результате Франкенштейн создал уродливое и крайне несчастное существо, которое, в конце концов, возненавидело весь человеческий род. В своем романе Шелли, быть может сама того не желая, подняла сразу несколько морально-этических проблем, связанных с производством человекоподобных существ, чье назначение заменить рабов, рожденных естественным путем. Решению этих проблем впоследствии были посвящены сотни страниц мировой научной фантастики. Однако истинным первопроходцем суждено было стать чешскому писателю и драматургу Карелу Чапеку (1890—1938).
В 1921 году была опубликована его пьеса «РУР» (Rossumovi Univerzální Roboti). По сюжету пьесы некий Россум создает человекоподобных существ — роботов — которые должны заменить на фабриках обыкновенных рабочих. В отличие от безымянного чудовища Франкенштейна, эти искусственные люди (андроиды), компонуются из специально выращенных для них тканей и органов. Россумские универсальные роботы обладают разумом, но при этом, поначалу, безропотно служат своим создателям. Иными словами — вкалывают, создавая людям всевозможные блага. Кончается все плохо. Пресыщенное человечество перестает размножаться. Роботы захватывают власть над миром и постепенно истребляют оставшихся людей. Мораль пьесы Чапека вполне прозрачна: если человек передоверит труд искусственно созданным рабам, рано или поздно они его заменят не только на производстве, но и в жизни.
Вслед за Чапеком тему взаимоотношений людей и роботов подхватили фантасты всего мира. Разумеется, не остались к ней равнодушны и отечественные писатели. Никто не сомневался в необходимости механизации и автоматизации труда — физического и интеллектуального. Другой вопрос — должны ли люди полностью передоверить свои функции управляемым искусственным интеллектом роботизированным комплексам, сосредоточившись на научном и художественном творчестве, путешествиях и развлечениях? Если посмотреть шире — должен ли человек трудиться даже тогда, когда в этом нет насущной необходимости? Кто же, как не писатели первой в мире страны победившего социализма, должны были заняться рассмотрением этих вопросов?
О механизации труда русские писатели заговорили задолго до Октябрьской революции. Вот как описывает высокотехнологичное производство на социалистическом Марсе большевик, друг и соратник В.И. Ленина (1870—1924) Александр Александрович Богданов-Малиновский (1873—1928) в романе «Красная звезда» (1908): «Ни дыма, ни копоти, ни запаха, ни мелкой пыли. Среди чистого, свежего воздуха машины, залитые светом, неярким, но проникающим всюду, работали стройно и размеренно. Они резали, пилили, строгали, сверлили громадные куски железа, алюминия, никеля, меди. Рычаги, похожие на исполинские стальные руки, двигались ровно и плавно; большие платформы ходили вперед и назад со стихийной точностью; колеса и передаточные ремни казались неподвижными. Не грубая сила огня и пара, а тонкая, но еще более могучая сила электричества была душой этого грозного механизма. Самый шум машин, когда ухо к нему несколько привыкало, начинал казаться почти мелодичным, кроме тех моментов, когда падает главный молот в несколько тысяч тонн и все содрогается в громовом ударе. Сотни работников уверенно ходили между машинами, и ни шаги их, ни голоса не были слышны среди моря звуков. В выражении их лиц не было напряженной озабоченности, только спокойное внимание; они казались любознательными, учеными наблюдателями, которые, собственно, ни при чем во всем происходящем; им просто интересно видеть, как громадные куски металла, на рельсовых платформах выплывающие под прозрачный купол, попадают в железные объятия темных чудовищ, как эти чудовища затем разгрызают их своими крепкими челюстями, мнут своими тяжелыми, твердыми лапами, строгают и сверлят своими блестящими, острыми когтями и как, наконец, остатки этой жестокой игры увозятся с другой стороны корпуса легкими вагонами электрической дороги в виде стройных и изящных машинных частей с загадочным назначением. Казалось вполне естественным, что остальные чудовища не трогают маленьких большеглазых созерцателей, доверчиво гуляющих между ними: это было просто пренебрежение к слабости, признание добычи слишком ничтожною, недостойною грозной силы гигантов. Были неуловимы и невидимы со стороны те нити, которые связывали нежный мозг людей с несокрушимыми органами механизма...»
С установлением в России советской власти созидательный труд был провозглашен одной из основополагающих ценностей человеческого бытия. Все прочие классы и социальные прослойки, не занятые производством ценностей, были признаны паразитическими. Более того — сам процесс труда порою представлялся важнее результата. Русский советский поэт-футурист Велемир Хлебников (Виктор Владимирович Хлебников, 1885—1922) в 1918, в самый разгар Гражданской войны, в «Лебедии будущего», опубликованной лишь десять лет спустя, предрекает, что в будущем труд землепашца кардинально изменится. «Весною можно было видеть, как два облакохода, ползая мухами по сонной щеке облаков, трудолюбиво боронили поля, вспахивая землю прикрепленными к ним боронами. Иногда небоходы скрывались. Когда туча скрывала их из виду, казалось, что борону везут трудолюбивые облака, запряженные в ярмо как волы. Позднее неболеты пролетали как величественные лейки, спрятанные облаками, чтобы оросить пашню искусственным дождем и бросить оттуда целью потоки семян. Пахарь переселился в облака и сразу возделывал целые поля, земли всей задруги. Земли многих семей возделывались одним пахарем, закрытым весенними облаками...»
Алексей Капитонович Гастев (1882—1939) видный революционер, теоретик научной организации труда, руководитель Центрального Института Труда, деятель Пролеткульта, автор знаменитого сборника «Поэзия рабочего удара» (1918), в своем основополагающем научном труде «Как надо работать» (1921) утверждает, что для эффективной работы человек должен измениться, как минимум, психологически: «Современная машина, особенно же машинные комплексы, имеют свои законы настроений, отправлений и отдыхов, не находящихся в соответствии с ритмикой человеческого организма. Мир машины, мир оборудования, мир трудового урбанизма создает особенные связанные коллективы, рождает особые типы людей, которые мы должны принять, принять так же, как мы принимаем машину, а не бьем свою голову о ее шестерни. Мы должны внести какие-то поправочные коэффициенты в ее железный дисциплинарный гнет, но история настоятельно требует ставить не эти маленькие проблемы социальной охраны личности, а скорее смелого проектирования человеческой психологии в зависимости от такого исторического фактора, как машинизм...»
Продолжение следует...
Продолжение: