Этап
Дни проходят как всегда, режим дня прежний. Растет число умерших. Многие страдают дизентерией.
Утром в 6 часов выходим и до 10 часов вечера под дождем и ветром находимся на улице. Однажды примерно в 12 часов снаружи показались около 20 солдат-автоматчиков. Тот полицай побежал к воротам и я тоже направился туда. Один солдат и переводчик зашли в лагерь. К ним подошел блок-фюрер. После переговоров между собой блок-фюрер поднял руку и крикнул: «Всем украинцам строиться!» Больше 100 человек построились, а тот полицай меня поставил вперед в пятый ряд. Таким образом, я стал украинцем. Нас вывели из лагеря и отправили в центр города. Я наконец-то спасся от ненавистного лагеря, а мои товарищи Хисматуллин, Рамазанов, Гельметдин и другие остались там. Не знаю, останутся в живых или нет? Думать о побеге сильно охраняемого лагеря даже не стоит. Все время я думал только о них. Мне стало совсем страшно: ведь я совсем один остался. Я и радовался, и сожалел. Если блокфюрер меня узнает, то обязательно убьет (я был в списке умерших).
Я не знал, куда нас направляют. Пока гадали об этом, нас подвели к большому зданию, похожему на тюрьму, окруженному колючей проволокой, охраняемому солдатами. Вошли через огромные ворота, обыскали. Поместили в бараке с трехярусными нарами. Через пару часов повели обедать. Здешняя баланда оказалась лучше и хлеба дали больше. На пять человек килограмм хлеба. Два раза в день еда, 400 гр. хлеба. Никуда не выходя целую неделю жили здесь. Это был маленький рабочий лагерь. Повар в столовой оказался земляком – татарином из Караидельского района. Мне показалось, что я его знал раньше.
Это было в июне 1942 года. Во главе с старшим сержантом (фамилию забыл) мы, 7 человек, должны были организовать панику в немецком тылу, а наши основные силы должны были форсировать речку и отступить. У всех у нас были по 10 гранат и автомат с пятью дисками. В маленькой деревушке в тылу немцы жили без опаски. Все жители уже давно были за фронтом, и мы действовали быстро и без боязни. Два часовых медленно ходили по улице деревни. Наш командир дал нам задание: один по огородам пойдет и откроет огонь из автомата и гранат, я и старший сержант идут по правой стороне улицы, один посередине, двое – по моему ряду улицы. Самим не показываться! Бросать по две гранаты, поджечь побольше домов, поднять шум и заставить немцев отступить. Если бы кто-нибудь смотрел на это со стороны, то ничего бы не понял. В одно мгновение мы уничтожили много врагов. Немцы в ужасе бежали по улицам, а мы расстреливали их в упор. Мы уже были на своей стороне, а стрельба в деревне еще продолжалось минут 20. Это немцы убивали друг друга. Старший сержант тогда произнес, что после войны мы еще вспомним это, и от души будем смеяться.
Я еще несколько дней думал, где же я мог увидеть этого повара? Однажды я попал на чистку картошки на кухню. Вот тогда мне пришлось серьезно задуматься. Повар тоже часто смотрел на меня и чесал себе затылок. Ближе к ужину кто-то мягко стукнул меня по спине. Но мне было больно, т.к. все еще спина кровоточила, раны не зажили. Повар посмотрел на меня и сказал по-украински:
- Ну как, хлопец, тот маневр тебе понравился? Мы тогда все попали в наградной список, но…
Потом перевернул ведро, сел на него и задумался. А я в это время представил себя идущим за наградой к командиру дивизии и стоящего по стойке «смирно». Так явно я это представил, что даже немного привстал, оказывается. Но пришел в себя, увидел, где нахожусь и нож выпал из моих рук. Лицо мое было бледное, так что мои товарищи испугались даже. А старший сержант это понял. Положил руку на мое плечо и сказал:
- Не тужи, браток!
С этого дня я постоянно начал работать на кухне (по просьбе повара). Еды уже было много для меня.
Фельдфебель Нинс
В один из дней после окончания работы повар лечил мою спину каким-то порошком (мы жили с ним отдельно в углу кухни). Вдруг вошел фельдфебель и начал рассматривать мою спину. Он что-то понял. Я лежал и с испугу чуть был живой. Фельдфебель сказал: «Ауф! Ситсен!» («Встань! Сядь!»), - и начал быстро говорить что-то. Я понял только вот что: «Фюрер и нацисты все не хорошие, собака-человек». После этих слов мне стало легче. Он продолжил: «Боже мой, что ты сделал? Зачем тебя так избили?» Я спокойно присел и посмотрел ему в лицо. У меня в душе появилось какое-то хорошее чувство к нему, доверие. В это время я вспомнил слова дяди Васи, которого убили армяне: «В Германии много немцев, которые не поддерживают нацистов, много нейтральных. Но вы не должны всем доверять, нужно осторожным быть, перепроверять их слова. Даже своему знакомому не нужно открываться, ведь когда вопрос стоит о жизни и смерти, кусок хлеба может решить твою судьбу». Я последовал этому совету, был осторожен.
Фельдфебель еще что-то сказал, погладил меня по голове произнес: «Хорошего вечера!» и ушел. Я спросил у повара, о чем он говорил. Он сказал:
- Где-то формируется татарский легион, им выдают немецкую форму и направляют против советских войск.
- Значит, дела у немцев плохи, раз они начали вербовать нас, - спросил я.
- И фельдфебель тоже такого мнения, - ответил повар.
На следующий день вечером зашел фельдфебель и что-то сказал повару, глядя в мою сторону. Он был в возрасте около 50 лет, может, поэтому он всегда ходил со словами «юнге-юнге». И сейчас тоже со словами «гутен нахт» ушел от нас. Он принес лекарство, которое быстро меня вылечило, я мог без труда колоть дрова, выполнять все поручения повара.
Фельдфебель был начальником питания, поэтому он разрешил мне продавать 2 буханки хлеба каждый день, разрезая на четыре части. В этом лагере после работы военнопленные организовали маленький базар, где все продавалось на какие-то украинские деньги. Выручку я отдавал фельдфебелю.
Сам я стал здоровым, упитанным, т.к. хлеба было вдоволь. Однажды Нинс подошел и позвал: «Миха, ком хир» («Миха, иди сюда»). Я встал перед ним, он протянул мне двое ручных часов и одни карманные. Я стоял в недоумении, но он, силой всунул их мне и отозвал в сторонку. Рядом с нами никого не было. Он шепнул:
- Эти часы тебе пригодятся. Береги их. Завтра вас, не украинцев, увезут.
Вечером повар приготовил мне 2 буханки хлеба и вареное мясо, упаковал в резиновый мешок и в сумку противогаза. Кроме того он отдал мне свою гимнастерку, брюки, шинель и более-менее нормальные ботинки. Таким образом, я был готов к новым испытаниям.
В том же концлагере
Утром всех нас построили. Комендант лагеря (украинец) и немецкие офицеры осмотрели нас и через переводчика объявили:
- Все, кроме украинцев, русские, узбеки, татары и другие два шага вперед!
Но никто не вышел. Тогда они обратились к украинцам, чтобы они указали на не украинцев. И нас вытолкнули – 11 человек. В это время повар отдал мне вещи, а фельдфебель дал знать, что здесь он ничем помочь не может – гауптман сильнее его. Таким образом, я опять оказался в том же лагере, в том же блоке. Нас сразу окружили люди очень ослабленные и голодные. Начали расспрашивать о новостях с фронтов, о Москве, Сталинграде. Мы ничего ответить не могли, я им сообщил, что мы из другого лагеря. Они очень удивились, ведь мы были здоровые, упитанные. В это время к нам подошли около 20 кавказцев, схватили наши вещмешки и одежды. Я вспомнил, как они в Миллерово убили дядю Васю. Сильно ударил троих, дергающих меня. Три грузина сразу упали на пол и все ушли из блока.
Скоро я нашел своих друзей. Мы расселись на бетонном полу. Я им отдал все свои продукты, ведь они так мне помогли в трудную минуту! Гайнеслам начал делить продукты. Только Рамазанов агая не было среди нас. Никто не знает, как он пропал. Сказали, что он ходил только в одной рубашке и штанах…
С целью встретить знакомого полицая, я вышел в коридор и сразу встретил его. Он с большим удивлением посмотрел на меня:
- Зачем ты здесь? Как ты поправился!
Я ему рассказал все и предложил ему ручные часы. Он обрадовался и изумился.
- Если они краденые, я их не возьму.
Я рассказал, как они попали ко мне. Он очень удивился, что есть такие немцы и что он тоже иногда думал, что такие могут быть.
Когда пришел к своим, мясо и хлеб уже были разделены на равные 15 порций и лежали на вещмешке. Один из них сказал:
- Браток, если ты не против, то мы включили и двух новых людей, которые пришли после тебя.
- Почему на 15 порций, вас ведь только 14? - спросил я. Гайнислам чуть улыбнулся и сказал, что разве я не считаю себя, будто я только что со стола.
Хочу рассказать, что же случилось здесь после моего ухода.
Жили мы здесь 40 пленных, а сейчас осталось только 14 человек. В целом по лагерю было очень много людей, словно стая черных галок, а сейчас осталась ¼ часть. Было это так. Однажды всех выгнали на лесоповал. В это время какие-то люди открыли огонь по немцам. Только 2 конвоя были ранены, а остальные открыли огонь по военнопленным. Другие пошли преследовать тех, но не могли поймать. Во время этой суматохи некоторые убежали, некоторые остались лежать мертвые. Вот так в комнате в живых осталось 14 человек.
Я взял свою порцию и незаметно отдал Гайнисламу. Был молодой, поэтому не выдержал, похвастался своими часами. Рассказал про то, что было в том лагере. Вдруг дверь распахнулась и вошли 2 немца и наш полицай. Мы вскочили в стойку «смирно», некоторые от быстрого движения упали обратно (немцы им «помогли» встать). Один немец нарочно уронил свою перчатку, вытаращил на меня свои глаза и крикнул: А-ап, А-ап!». Я не знал, что делать. В это время один пленный подал ему перчатку. Но фашист снова бросил их на пол – ему надо было, чтобы я поднял его перчатки. Вдруг он ударил меня по спине дубинкой. Мне пришлось поднять и подать ему перчатки. Если не было причины наказать, то они шли на такие провокации. Потом он не забыл ударить меня в челюсть. Только после этого они, довольные, ушли. Мы долго стояли молча, кто-то сказал:
- Ну, браток, продолжай свой рассказ.
Что мне сказать после этого? Даже хороший хозяин свою собаку так не бьет.
Так продолжалась жизнь в лагере: каждый день издевательства, избиения. Иногда строили весь блок и заставляли ходить вокруг с песнями. Если песня не понравилась, то звучали команды: «Марш, марш, инлиген – ауф, марш-марш, инлиген ауф», что означало, «бежать, ложиться, бежать и ложиться». Многие часто падали в обморок и получали удары дубинками. Что нам оставалось делать – только молча смотреть на это и вздыхать…
Однажды когда вели нас в баню, один военнопленный что-то сказал полицаю, показал кулак и сделал пару шагов в его сторону. Это мы все видели. Тот сообщил об этом обрлейтенанту, который запер того в помещение, куда мы сдавали свою одежду. После «бани» мы увидели его избитого и умершего от ядовитого газа.
Такие издевательства над человеком происходили каждый день. Однажды они организовали для себя развлечение: на земле начертили палкой границу, принесли длинный аркан и, разделив нас по 10 человек, заставили его перетягивать. Если одна сторона начала проигрывать, то дубинками заставляли сильнее тянуть, если другая – то на них сыпались удары. Многие советские люди тогда погибли, т.к. это была для нас борьба на жизнь, а для фашистов только веселое развлечение.
Началась массовая гибель военнопленных от дизентерии, тифа, общих заболеваний. От явной гибели меня спасла очередная отправка в другой лагерь, потому что больных сразу отправляли в карантин, а оттуда живым никто не возвращался.
В дороге
К нашему блоку строем подошло много солдат. Мы, как загнанные в клетку дикие звери, сгрудились в одном месте и с ужасом думали, что же будет с нами, что еще придумали эти нелюди. Они вытолкнули нас на улицу к воротам, избивая прикладами, пинками, построили в 5 рядов, отсчитали нужное количество и погнали куда-то. Остальных загнали обратно в лагерь. Таким образом, я навсегда попрощался с этим проклятым лагерем.
На станции нас уже ждал эшелон. Нас закрыли по железным вагонам по 60 человек. Мы стояли молча, не зная что будет дальше, потом начали искать своих знакомых. Я оказался у окна и этому был рад. По привычке мы разделились на две группы по 30 человек – по количеству окон. Окно было наше «богатство», но кроме осеннего ветра и резкого снега мы ничего не получили. Я все-таки раздвинул колючую проволоку и, привязав к ремню котелок, опустил его наружу. Но, к сожалению, никто туда продукты не положил, т.к. фашисты отгоняли тех, кто хотел положить туда махорку или кусок хлеба.
Я был когда-то в хорошем здоровом состоянии после украинского лагеря, сейчас уже выглядел хуже, но все-таки лучше, чем мои товарищи. Через два дня поезд остановился на станции Гомель. Нас накормили на полевой кухне: супом из гречихи и полбулки хлеба. Мы, конечно, быстро все съели. В вагоне лежать нельзя – места нет. Кое-как сидели, прижавшись друг к другу. Скоро в вагоне начали умирать. Котелки умерших использовали как туалет (выливали через окно). Сперва рассказывали разные истории, а сейчас едем молча – нет сил разговаривать. В дремоте, полуживые… Я не поэт и не писатель, поэтому описывать то, что видел не могу. Тем более я не фантазер, а пишу то, что видел собственными глазами.
Автор: Мухаматулла Гизатуллин
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.