Первый побег
Я понял, что могу убежать. Но с кем? Одному бесполезно, да и невозможно, к тому же я плохо знаю украинский язык. Чтобы узнать поближе часовых, отошел метров на двадцать, якобы по нужде. Ко мне подходит молодой белорус и спрашивает:
- Как ты не испугался отойти так далеко?
- Если каждый так поступит, - сказал я, - то немцы перестанут обращать внимание на нас. И кто захочет, может бежать.
Вижу, у моего нового товарища Петренко появилась решительность в глазах. После этого разговора мы долго молчали. Много разговаривать нельзя. Вечером выбрали старшего, который записал 100 человек для работы на следующий день. Мы с Петренко все чаще говорили о побеге. На четвертый день план побега был готов.
Шоссейная дорога, которую мы ремонтировали, находилась между двумя кукурузными полями. До обеда мы два раза ходили на это поле «по нужде», но часовые особого внимания не обращали. Решили устроить побег после обеда, т.к. в обед часовые считали пленных.
Как только мы пошли на поле, к нам подъехала машина. А между немцами развязался шумный разговор. Этим мы и воспользовались… Через 1 км кукурузное поле кончилось, начались кустарники. Мы бежали, часто падали, царапали руки, ноги, лицо. Преодолев километров десять, наткнулись на строения. Устали, хотелось есть. Последние силы покинули нас. Часто падали и идти не могли. Тут мой друг спрашивает:
- Как твоя фамилия? Ты откуда?
Да разве он, белорус, запомнит мою фамилию?
Вдруг ночью начался дождь, а у нас дырявые брюки и гимнастерка, даже пилотки нет – потерялась. На ногах были ботинки умершего товарища. Был вечер. Примерно в 11.00 часов вдруг послышался лай собак. Значит, деревня близко. Мы пошли на голос. Темно, кажется, кто-то за тобой следит и готов тебя поймать. Очень жутко! Подошли к окраине деревни. Глубокая ночь, чуть ошибешься - пропадешь. Что делать? Нет выбора - или умрешь, или найдешь кусок хлеба. Дальше поползли, смотрим – стоит машина. Значит, в деревне немцы. У советских солдат не только машины, даже лошади нет. Мы поменяли план. Через огороды дошли до середины деревни. Светает. Что делать? Надо спрятаться. Нашли сарай, залезли под крышу и сразу уснули.
Проснулись оттого, что какая-то женщина сильно ругала животное. Осмотрелись и увидели недалеко от себя куриные яйца. В одном месте 3 штуки, в другом – 4. Мы их сразу съели – стало легче. Мы никак не могли уйти отсюда. По улице ходили немцы и полицаи, многие пели песни. Было страшно. Ближе к обеду два полицая подошли близко к нам, один долго смотрел в нашу сторону. Потом догнал товарища. Вскоре эти полицейские зашли в наш сарай и пробыли там часа два. Нам так хотелось пить и есть, что не могли поднять головы.
Вечером вдруг поднялась по лестнице к нам девочка-подросток. Сначала нас не заметила, а когда увидела, вскрикнула громко. Но сама же руками закрыла свой рот и начала спускаться. Мы старались успокоить ее мимикой, жестом, потом сказали, что много дней ничего не ели и не пили и если она принесет еду и покажет дорогу, мы сразу уйдем. Она, вроде, согласилась, ушла домой. Скоро к нам подошла та самая женщина с хлебом и огурцами. Подала нам бумагу, где было написано, куда мы должны двигаться, и сказала, что сейчас опасно, лучше вечером.
Как только она ушла, мы продукты засунули в карман и поползли по огороду, где рос репей. Когда выползли оттуда, спрятались в высокой траве и начали кушать хлеб с огурцами. Стало темнеть. Потом двинулись дальше. К утру, мы дошли до шоссейной дороги. Нам необходимо было перейти на другую сторону, но там было много проезжающих машин. Долго лежать тоже нельзя. Мы прятались под двумя ивами. Нас могли быстро заметить.
Снова концлагерь
Мы прятались довольно долго. Как только не стало машин, перебежали дорогу и побежали дальше по лесу. К несчастью, за этой шоссейкой оказалась другая дорога. Только выбежали, а навстречу едут немцы на мотоцикле. Мы побежали обратно в лес. Просвистели автоматные пули. Я упал лицом вниз и пополз налево. В это время опять прозвучали автоматные очереди. Моего товарища не было видно. Я подумал, что он успел убежать, а меня поймают. В это время вспомнились слова деда: «Не бери вещи умершего – с тобой то же случится» (имею ввиду ботинки). Это время, кажется, подошло. Лежу тихо – боюсь дышать. Вспомнились сказки бабушек, где говорилось о Тазраиле (смерть с косой), очень огромной (голова до небес), которая забирает людей. Прозвучала автоматная очередь.
Вот немцы остановились около меня, ногами перевернули меня лицом вверх, как спиленное бревно. Прозвучал приказ: «Ап-ап!» Что делать, умереть никому неохота, тем более ты молодой и в жизни пока ничего не успел. Хочется жить… Такие мысли промелькнули в моей голове, пока автоматчики пинали меня сапогами. Я встал и увидел Петренко. Он лежал в луже крови, обняв свои колени. А в это время фашисты били меня прикладами по спине, по голове. На мотоцикле повезли меня обратно в лагерь. Немец, сидевший за рулем, пошел к воротам с видом делового человека. Скоро оттуда выскочили комендант лагеря и блок фюрер. Я еле стоял на ногах. Он одним сильным ударом сбил меня с ног, и взяв меня за одну руку, потащили к воротам. Я потерял сознание.
У ворот блока была одиночка: участок, огражденный колючей проволокой размером полметра на полметра. Как только я пришел в сознание, меня заперли в этот квадрат и поставили на колени. Это было мучительно, и я, через минут 20 начал садиться. Но колючая проволока больно вонзалась в спину. «Почему я тогда не побежал, давно был бы мертв. Этих страданий не испытал бы…, - думал я. - Что поделаешь, значит, я должен их пройти».
Силы оставили меня, в глазах потемнело. Я прислонился к проволоке, и в это время, словно горячие свечи, вонзились мне в спину колючки…
Такое наказание продолжалось два дня. За это время два раза позвали обедать. Со мной были еще два человека. Один из них сидел в одиночке за то, что замахнулся на часового лопатой. Мой карцер был недалеко от них, но разговаривать было невозможно. Спали в холодном, сыром подвале. На второй день я уже не смог идти за едой, и они меня поддерживали. Свою баланду и хлеб сразу съел. Как только прошел через ворота, блок фюрер раза два ударил меня ногой и опять посадил в одиночку. Всегда помнил, как сажали, но никогда не помнил, как выходил оттуда. Думал, что нет страшнее наказания, но, оказалось, ошибся. К вечеру меня повели в «профилакторий», что находился в подвале с толстыми стенами. Меня встретили блок фюрер и два полицая. После обыска положили на скамью, натянули гимнастерку на голову и началась «профилактика». Вот здесь я впервые испытал на себе дубинку германского образца.
Я оказался в подвале для мертвых, т.к. не было признаков жизни. Выбраться из подвала сам не смог, мне помог Рамазанов агай. После такого избиения две недели валялся на холодном полу казармы, не мог сидеть. Каждый день военнопленные мне выделяли что-то из своих пайков, сам идти за едой не мог. Если бы комендант меня увидел, убил бы сразу. Я же был вычеркнут из списка. Полицай нашего крыла меня предупредил, чтобы я никому не показывался, потому что убьют и его. Потом добавил, что обещал первой же командой отправлять меня отсюда, что он не по своей воле служит. Далее я узнал, что шесть человек добровольно хотели стать полицаями, а его просто вызвали из строя. «Если бы не согласился, был бы жестоко наказан. Твоей твердости духа и терпимости удивляется даже блок фюрер», - сказал он. Дал мне матрас, что очень было мне нужно.
Я постепенно начал выздоравливать. Мои товарищи собирали сухие листья, при помощи камней добывали огонь и курили. Я отказался. Постепенно начал выходить на улицу, даже за едой стал ходить. Таким образом, для 39 человек на одного иждивенца стало меньше. Как я был им благодарен!
Туалет был один на несколько тысяч человек. Бывало такое: кто-то не мог дождаться своей очереди и прямо там справлял нужду. Наказание: или карцер, или два дня без еды. Это очень тяжело. Человек без пищи опухал, отекал. У многих была дизентерия, и на такого человека было страшно смотреть. Каждого ждала такая судьба. Сейчас уже я и не думал о побеге. Одна надежда: отправиться в другой лагерь. До нас не доходили никакие новости.
Однажды нас отправили в «баню». Там мы сдавали одежду «на газовую обработку», а сами мылись холодной водой. Как бы там ни было, но насекомых после «газа» стало гораздо меньше. А так они спокойно бегали по стене, на полу, даже на земле. У Гайнислама и у меня была куриная слепота, вечерами мы уже ничего не видели.
Однажды к нам в блок пришли два офицера и переводчик с последними новостями. Они начали говорить, что Ленинград, Сталинград в их руках, Москва окружена, перечислили и другие города. После этих слов народ начал гудеть, только крики блок фюрера всех успокоили. Стало нам очень тяжело, будто вонзили кинжал в наши обессиленные сердца. Иногда мы слышали, что наши войска начнут уничтожать врага… Многие из нас опустили головы, стали равнодушными, но все-таки таких было меньшинство.
Каждый день вечером нас проверял дежурный полицай. Старший по комнате ему докладывал. А сегодня случилось вот что. Зашел тот полицай, который дал мне матрас, и на рапорт старшего махнул рукой и сказал: «Отставить!». Старший по комнате не знал, что делать. Полицай долго молча смотрел на нас (минуты две-три), потом развернулся и ушел.
После этого мы долго не могли прийти в себя. Некоторые говорили, что это провокация, другие, что это предатель, но сейчас одумался, третьи – что только одежда у него вражеская, а душа чистая.
Потом и я добавил: «Он меня обещал первым отправить в другой лагерь. Со мной поделился некоторыми своими секретами. Сказал, что собирают тех, кто слаб характером в отдельные войска и отправляют воевать против своих. Я записываться в предатели не буду».
Но я не узнал имени этого полицая, хотя и спросил, но он не сказал. Хотя, что нам их имена – мы знали их как «господин полицай». Но мы, оказывается, все ошибались. Он оказался честным, добрым и преданным своей стране человеком... Он был адъютантом советского майора по приказу которого он стал полицаем. Он честно выполнял свое задание по сбору информации. Но один предатель сдал майора, а этот адъютант остался один, но по мере возможности помогал военнопленным, распространял новости с фронтов.
Однажды он разбудил меня ночью и позвал в умывальню. Он отдал мне пакет порошка и сказал, чтобы я посыпал им одежду.
- В Сталинграде идут ожесточенные бои. По словам фашистов они не смогут взять этот город, потому что советские войска воюют с удвоенной энергией и немецкие войска сильно поредели, - говорил он. – Ты скажи своим, пусть не падают духом. Только не говори обо мне.
Потом погнал меня наверх со словами: «Люс, люс! «Спать!», потому что послышались чьи-то шаги.
Как обрадовался я, услышав эти слова. Хотел сразу громко крикнуть и сообщить всем эту новость. Но только после раздачи порошка, я потихонечку рассказал всем. Многие начали расспрашивать, откуда порошок, кто сообщил новости. Но Рамазанов агай быстро остановил всех:
- Какая вам разница, не все ли равно?
Потом, как только увидим этого полицая, на душе становилось спокойнее, надежнее.
Автор: Мухаматулла Гизатуллин
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.