Так повелось, что мама звонила мне сама. Если она позвонила, значит расположена к разговору, значит её ничего не отвлекает, появились какие-то новости, которыми она хочет поделиться. Конечно, я тоже звонила, мы созванивались каждый день. Но когда мой звонок был невпопад, она его быстренько сворачивала, а позже перезванивала позже.
Последние восемь месяцев каждый звонок от нее был на вес золота. Достаточно было просто слышать в трубку голос и всё становилось понятно. Он звучал по-разному в зависимости от состояния. Сама я ей звонить боялась. Вдруг она заснула после бессонной ночи? Всё, что с ней происходило – как поела, как спала, как себя чувствует, как настроение, обсуждалось каждый день между всеми членами семьи. И теми, кто находился в данный момент радом с ней, и теми, кто был на расстоянии.
Всё это время не покидал страх неурочных звонков. Сразу охватывала паника, мысли суетились в голове: приступ, скорая, или…?
Такой звонок застал меня утром, когда я стояла перед входом в здание больницы, раньше одиннадцати в отделение было не попасть, тяжёлая металлическая дверь была закрыта, ни достучаться, ни докричаться. У меня было ещё пол-часа времени, я стояла перед больничным корпусом и рассматривала часовенку около больницы, когда раздался звонок.
Позвонили из отделения, сообщили время, когда её не стало.
Значит я опоздала, опоздала. Как я могла опоздать, я же здесь, под её окном. Я рванула вверх на третий этаж и уткнулась в тяжёлую дверь. Бесполезно, не откроют. Ну как же так, я должна была быть радом, ей же одной страшно, как же так, как же так…. Я вышла на воздух, позвонили дети, а я только повторяла: «Я же должна быть рядом… Почему я не настояла, чтобы мне разрешили остаться?».
Врач молча протянул мне справку о смерти. «Доктор, скажите, как все было, приступ, вы ей оказывали помощь, или во сне?». Дочь потянула меня за рукав: «Мам, ну хватит». Не глядя на неё я умоляюще продолжала: «Мне очень надо знать, как это было». Молоденький дежурный врач не глядя на меня, смущаясь сказал: «Она спокойно ушла». За все время болезни речи о смирении, о принятии своего положения у мамы не шло, она сопротивлялась, бодалась с болезнью. В конце, она могла испугаться, эта мысль для меня была невыносима. Она засела в моей голове и стучала в висках. Почему я решила, что в момент ухода я должна держать её за руку?
Пионы осыпаются. Лепесток за лепестком. Такой красивый цветок, такой живой, воздушный, но такой мимолётный. Не успеваешь надышаться его ароматом, налюбоваться нежными бутонами, как уже лепестки осыпались, а те, что остались, покрылись жёлтыми пятнами.
Сначала было трудно осознать, что мама не позвонит, что не можешь позвонить сама и услышать её голос. Возможно, потому что мы много общались по телефону, со мной остался её голос. Я слышу какие-то фрагменты разговоров, фразы. Это создаёт иллюзию того, что можно набрать номер и поговорить. Но от этого не легче, наоборот. Рука тянется к телефону раньше, чем ты понимаешь, что звонить некому, что голос её только в тебе. Главное, чтобы был, не терялся, и не поселилась вместо него глухая пустота.
Пару раз мне казалось, что она меня окликает на улице, я поворачивалась, понимая, что никого не увижу. Но это точно был он, её голос! Как не странно, это не пугало, а наоборот, как-то спокойно становилось, появлялось ощущение того, что всё будет хорошо.
А потом я стала вдруг узнавать в своём голосе её нотки, стала проскакивать её интонация. Это мне не очень понравилось, это мешало. Словно я по ошибке надела чужую обувь и не могу идти. А вдруг все заметят это? Нет уж, пусть её голос будет сам по себе. Я стала себя контролировать, прогонять его от себя. Только, боюсь, потерять его совсем. Пусь будет рядом как можно дольше, может не так часто и ярко, но будет, как аромат пионов, который ни с чем не перепутаешь. Вспомнишь его, и возникает образ волшебной красоты цветка, которого нет, но он с тобой.