Люди умело договорились между собой прятать истинные мысли за ширмой общечеловеческих ценностей. Некоторые так всю жизнь и проживут, не осознавая своего участия в этом мистическом договоре. Бесконечное одиночество каждого толкает на участие в общих делах. И безначальный, первобытный страх смерти. О, насколько же он многолик и бескомпромиссен, этот древнейший и, пожалуй, единственный двигатель человеческого бытия! Порой он доходит до своей прямой противоположности – желания сложить голову за призрачные идеалы. Но я не верил в противоположности тогда, как не верю в них и сейчас. Все в этом мире едино, и любая попытка что-то из него вычленить неизменно ведет к ложным представлениям о нем. Не найдя своего места в жизни, я сбежал сюда. К этой юной и прекрасной войне, так умело возбуждающей в своих героях самое возвышенное и ранее скрытое в темных глубинах. Я хотел умереть здесь, потому что боялся смерти. Я хотел бежать вперед – в неопределенном направлении – с камерой наперевес и автоматом за спиной. По первым же признакам, только попав на Украину, я понял, что здесь все совсем не так, как было в сорок первом. Но это оказалось не важно. Война, самим своим существованием, даровала мне шанс уйти красиво. Навсегда остаться героем в памяти тех, кто даже и не знал меня вовсе. И еще мне хотелось запечатлеть ее такой, какая она есть. Без пропаганды и фальши, без лондоновских идеальных героев и толкиеновских абсолютных злодеев. Со всеми вывернутыми наизнанку телами, со всеми подвигами, со всей животной злобой и ненавистью, со всей искренностью всех возможных человеческих чувств. Ах, как много я хочу сде… И я провалился в сон.
Никто меня не разбудил. Болела затекшая шея, и глаза очень долго не хотели открываться, но я чувствовал себя вполне отдохнувшим. Пара секунд потребовалась мне на то, чтобы понять, где я нахожусь: так часто бывает на новом месте. Я встал и вышел в комнату. Мужики смотрели свой телевизор, а Джонни нигде не было.
– Доброе утро, товарищи!
– Привет. Кстати, ты позывной себе придумал? – Монах перевел на меня взгляд.
– Не-а.
– Придумай, здесь так принято.
Долго думать не стал:
– Пусть будет Поэт.
– Монах, – он улыбнулся и протянул мне руку.
– Поэт.
Киса тоже присоединился к ритуалу. Обряд инициации, видимо, на этом закончился, и я был принят в команду.
– Умеешь? – Киса кивнул в сторону пулеметов.
– Ну, лет пятнадцать назад стрелял из автомата на сборах… И разбирал тоже.
– Так не пойдет, давай освежим память.
Я взял один из РПК и сел на пол. Устроен он был точно так же, как и знакомый со школьных сборов АК-74. Потрепанный, с наклейкой в виде флага республики на прикладе и спаренным магазином на сорок пять патронов, он показался мне не очень тяжелым. Я попытался его разобрать. Ничего не вышло. Руки отказывались вспоминать давно утраченный навык.
– Нет, нет, нет. Сначала – отделяешь магазин. Теперь затвор вытяни – там не должно быть патрона.
– Нету.
– Все, теперь можно снимать предохранитель и разбирать. Вот здесь пипка на пружине. Ее вдави и сними крышку. Так, хорошо, теперь пружину вытягивай. Теперь затвор с бойком вынимай. На тряпочку все нужно сложить, а то пыльно на полу. Да. Так, теперь нужно газовую камеру снять. Флажок вверх. Что такое?
– Тугой пипец.
– Да, блин, Поэт, дай плоскогубцы, – Киса подсел ко мне и пытался сдвинуть фиксатор газовой камеры пальцами.
– Держи.
– Вот так. Смазать надо. Оп, снимаем. Ну, вот и все, первичная разборка закончена. А, нет, надо еще пламегаситель скрутить. И сперва шомпол вытащить. Ребром ладони по нему – тресь – и он выскакивает. А теперь вот этот фиксатор вдавливаешь и насадку скручиваешь. Все. Тренируйся!
– Да… Как же давно это было, – задумчиво и слегка сконфуженно протянул я и приступил к попыткам собрать лежавший передо мной РПК. Пулемет был прекрасен: прост, насколько это было возможно, и настолько же смертоносен. С затвором, как и у всякого новичка, у меня начались проблемы, но через несколько минут я научился с ним справляться. Под одобрительными взглядами мужиков я несколько раз разобрал и собрал пулемет и поставил его на место. Единственная маленькая бойница в окне, заставленном мешками, была заткнута подушкой. Я вытащил ее, и мне в лицо ударил свежий утренний ветер. Над внутренним двориком, куда выходили наши окна, уже вовсю карабкалось по небу июньское солнце. На плацу построились бойцы, и трое старших что-то им говорили. Среди командиров был и Большой. Изучив с помощью бинокля окружавший нас ландшафт, я вернул подушку на место и пошел к выходу. Спустившись на первый этаж, подошел к дежурке. Постучав и дождавшись появления в дверном проеме внушительной фигуры Коменданта, сказал:
– Я новобранец, мужики сказали, что нужно у тебя на довольствие встать.
– Фамилия?
Я продиктовал свои данные и получил пачку каких-то невероятно контрабандных сигарет, которых прежде никогда и не видел.
– В столовой просто примелькаешься – там формальностей нет.
– Понял, спасибо. Пачка в день на брата?
– Да.
– Тогда до завтра!
– Ну, пока.
Позавтракав, я решил отправиться в спортзал. Выходя во внутренний двор, столкнулся с пожилым человеком. Он улыбнулся и извинился. Усы, точь-в-точь, как у американского актера времен моего детства Халка Хогана, добрый взгляд и какая-то собранность в манере держаться сразу натолкнули меня на мысль, что человек это не простой, и я обязательно встречусь с ним вновь.
Я неторопливо развязывал шнурки. Пустой спортивный зал, как и мой школьный, который я хорошо помнил именно таким, был залит солнечным светом. Пылинки медленно парили в воздухе, улавливая пробивающиеся сквозь мутные стекла лучи. Характерный запах и гулкое эхо шагов моих босых ног словно вернули меня в детство. Я пробежал с десяток кругов, выполнил хитрый китайский комплекс упражнений и сел в лотос, восстанавливая дыхание. Просидел так около получаса, стараясь ни о чем не думать. Слово «медитация», наверное, не совсем точно определило бы мое состояние. Скорее – единение с новым для меня местом. Я кожей вдыхал новый воздух. Закрытыми глазами видел новый солнечный свет.
– А, вот ты где! – голос Джонни беспардонно рассеял мой так и не наступивший дзен.
– Да, решил вот немного позаниматься.
– Пойдем в город сходим, мне надо кое-что купить. Ну и ты заодно осмотришься.
Для выхода в город пришлось переодеться в гражданскую одежду. Такая была мера предосторожности. Я надел все, в чем и приехал сюда: джинсы, легкие синие кеды и синюю же рубашку с коротким рукавом. За окном было около двадцати пяти градусов тепла. Мы вышли за стену. Джонни уверенно повел нас куда-то в незнакомый город.
Мы шли, судя по всему, по одной из центральных улиц. Две двухполосные проезжие части, разделенные трамвайными путями. По обочинам росли чахлые липы, которые, казалось, впитали в себя не просто выхлопы и дорожную пыль, но и самый дух этого индустриального и, на самом деле, довольно депрессивного городка. На улицах было оживленно, ведь войной Горловку тогда еще не зацепило. То и дело проносились машины с вооруженными людьми. Многим Джонни махал рукой, из чего я сделал вывод, что ополченцев в городе не так уж и много. Мы бродили по городскому рынку, где Джонни искал себе новые кроссовки. Мой же взгляд зацепился за лоток с разными мелочами, где на вздутой клеенке возлежал великолепный черный блокнот с барельефом в виде гранаты Ф-1 на обложке. Местной валюты у меня не было совсем, и Джонни одолжил мне двадцатку. Мы вышли с рынка и зашагали в сторону УВД.
– Знаешь, надо девок найти.
– А как тут с этим дела обстоят? – мне было откровенно не до «девок», но нужно же поддержать разговор.
– Ну, я с одной познакомился. С местной. Пару раз у нее зависал до утра. Страшнющая, правда, но на безрыбье, как говорится…
– Тогда, может, не стоит?
– Еще как стоит. Да и стоит. Я уже неделю без бабы. Давай, слышь, замутим чего-нибудь.
– Так сними блядей, – я ощутил острый приступ брезгливости.
– Не, дорого, да и вообще беспонтово.
– Братка, я тебе в этих делах не товарищ.
Джонни надулся, и дальше мы шли молча. А я стал вглядываться в проходивших мимо девушек. Попадались и вполне симпатичные, но что-то в них мне решительно не нравилось. Я ждал встречи с войной, ведь только она могла быть сопоставима по масштабам с ней. Да и со мной тоже. Но вот наступало время, и я должен был умудряться помещать себя и свои мысли в общеизвестные буквы, слова, предложения. Я участвовал в общественном договоре наравне со всеми. И какими бы мелкими, на мой взгляд, не были сиюминутные половые поползновения Джонни, я твердо знал: случись что, буду стоять рядом с ним до последнего.
Вернувшись, мы попали как раз на построение смен дежурных по блокпостам. На плацу под уже вошедшим во вкус солнцем стояли группами все задействованные в дежурствах бойцы. Перед ними командир нашего батальона «Витязи Донбасса» зачитывал по списку фамилии. Майор, а именно так звали в народе комбата, был маленького роста. Обильно проступающая седина серебрила его не короткие, но и не длинные черные волосы. На лице проступала тяжелая печать ответственности, иногда уступавшая место специфической улыбке, которую ярко подчеркивали морщины у глаз. Кожа, казалось, была с силой натянута на череп, и высохшее лицо его скорее подошло бы старику, но глаза выдавали в нем властного и даже властолюбивого человека, недавно преодолевшего последний рубеж среднего возраста. Рядом с ним, скрестив руки на груди, иногда отвечая на телефонные звонки, прохаживался тот самый обладатель шикарных усов, с которым я столкнулся в дверях этим утром.
Мы с Джонни не стояли в строю, ведь к блокпостам не имели никакого отношения, но мне было интересно понаблюдать за тем, как построена местная иерархия и как она работает. Ведь все было весьма условно: никто не обязан был здесь находиться, никто никого не мог заставлять. И поэтому приказов, в уставном понимании, тоже быть не могло. Только добрая воля, выстроенная на уважении и личном авторитете командира.
В мятежных регионах страны очаги сопротивления так и держались: где нашелся сильный, имеющий вес командир, там все ладилось, а где нет – там подконтрольные путчистам войска рассеивали повстанцев по полям, и те либо уходили в глухую партизанщину, либо шли за другими, более удачливыми и сильными командирами. Пассивно-недовольных в таких городах мелкой гребенкой вычищали спецслужбы, и сопротивление сходило на нет. Надо сказать, регулярные части, с которыми нам и предстояло сражаться, в начале войны не представляли никакой опасности. Армия страны, за два десятка лет погрязшей в бесконечных переделах собственности, по определению должна была быть жалкой и совершенно не боеспособной. Помимо регуляров, на стороне Киева также выступали всевозможные националистические, патриотические, наемные и прочие добровольческие батальоны, носившие разные названия и вступившие в войну по каким-то своим соображениям. Осатаневшая, оголтелая пропаганда, разгулявшаяся в стране за последнее двадцатилетие, принимала самые причудливые формы, и поэтому точно определить, какое именно ее щупальце толкнуло в пожар войны того или иного человека, было просто невозможно. Наши же твердо верили, что насмерть стоят против настоящих фашистов за свою землю, и сдаваться не собирались. Донецкая Народная Республика, в тот момент представлявшая из себя небольшой островок на карте бывшей Донецкой области Украины, почти со всех сторон окруженный жовто-блакытными прапорами, своей государственности, равно как и централизованной военной структуры, еще не имела. Все это делало боевые действия неуклюжими и неуверенными.
Война, подобно ребенку, пробовала этот мир на вкус и на ощупь. Обжигалась о горящие дома, плакала вместе с первыми жертвами. Ей предстояло вырасти и научиться стрелять, ненавидеть, прощать, терпеть, ждать, умирать, жить… Потом, достигнув юности, влюбить в себя мертвой хваткой лучших мужчин этой земли. А уже в зрелости – выносить и подарить жизнь целому поколению детей, не умеющих бояться...
– Воль-но! – громкий голос комбата прервал мои размышления: – Ты вечером зайди ко мне, познакомимся.
– Есть! – уверенно ответил я. – Разрешите обратиться?
– Слушаю.
– Мне бы денег обменять надо. Подскажите, как лучше поступить.
– Иваныч, в город не собираешься? – обратился Майор к своему, как я понял, заму.
– Давай сходим, братик, – похлопал меня по плечу обладатель шикарных седых усов.
– Ну, добро, тогда, – и комбат, доставая из кармана сотовый телефон, затерялся в толпе разбредающихся по своим делам ополченцев.
Джонни тоже куда-то пропал, и мы остались вдвоем.
– Старый.
– Поэт, – я пожал протянутую мне руку.
– У тебя все с собой?
– Да, деньги, документы – все при мне.
– Ну, документы не понадобятся, а вот без денег, боюсь, никак, – он по-отечески улыбнулся. – Водить умеешь?
– Да.
Старый, почему-то, водить не умел. Или просто не любил. В любом случае я оказался за рулем древних «Жигулей» седьмой модели. Машина надрывалась, чихала, но все-таки завелась. Со второго раза попав в первую передачу, я давно забытыми движениями разводил ногами в пространстве сцепление и газ. Тронулись. Подъехав к воротам, я остановился, а Старый, высунувшись в окно, дал команду открыть.
Я медленно вывел «семерку» на проезжую часть. Нам нужно было добраться до центрального универмага, где, как рассказал Старый, меняли деньги по наиболее выгодному в городе курсу. Без происшествий добрались до места, несмотря на то, что автомобиль явно имел свой характер и совсем не желал подчиняться чужаку.
Выйдя из машины, мы двинулись в сторону торговых рядов. Остановились у одного из ларьков. Старый улыбнулся, перекинулся с продавщицей парой фраз. Тут же из-под прилавка появилась неброская матерчатая сумка, а ее владелица, дама лет пятидесяти пяти с рыжими волосами и в учительских очках многозначительно на меня посмотрела. Я достал из бумажника пятитысячную рублевую купюру, молча положил ее на прилавок. Рядом тут же выросла небольшая пачка гривен, в основном, сотенными, с желтоватыми портретами Тараса Шевченко. Воспользовавшись ситуацией, я тут же решил прикупить себе sim-карту. У рыжей леди нашелся и этот товар. Наугад выбрав карточку из предложенного мне веера, я достал из нагрудного кармана паспорт.
– Да не надо, братик! – Старый покачал головой.
Пожав плечами, я спрятал паспорт обратно. Выяснилось, что здесь совершенно не нужны документы для регистрации номера. Я взял сразу две карты: одну для телефонной связи, другую – для выхода в сеть. Расплатившись и сразу пополнив оба счета, мы направились к покорно ожидавшей нас белой «семерке».
По возвращении на базу, я сразу же направился в нашу комнату, чтобы заняться связью. Видавший виды планшетный компьютер с потрескавшимся экраном благодарно проглотил свою simку, и выдал сообщение о наличии сети. Прямо с него я позвонил домой, и уже через две минуты, проверяя состояние счета, горячо об этом пожалел.
Уйдя в параллельный мир социальных сетей и новостных сайтов, я и не заметил, как солнце неслышно коснулось высокого холма, в котором я бы отчетливо увидел пиковую точку на кардиограмме молодой войны.
Пора пообщаться с начальством, решил я. Кабинет Майора находился на третьем же этаже, и далеко идти не пришлось. Пройдя мимо дежурного в правое крыло здания, я постучал в дверь.
Комната, куда меня пригласили войти, оказалась небольшой. Окно затянуто светонепроницаемой пленкой, в сигаретном дыму причудливо преломлялся свет, идущий из самого сердца люстры советских времен. За большим столом, на котором находились портативный компьютер, огромная пепельница и кипы бумаг, сидел наш комбат. Рядом с ним – миниатюрная рыжая женщина лет тридцати пяти в комбинезоне защитного цвета. Веснушчатое лицо ее казалось усталым, но она оживленно участвовала в беседе. С другой стороны стола, франтовато уронив автомат между ног на пол, развалился на стуле мужчина. Он посмотрел прямо на меня, и я почувствовал себя неуютно. Возникло ощущение, что я пришелец с Альфа Центавры или какой-нибудь не менее диковинный зверь – настолько пристальным и даже удивленным был его взгляд. Огромные, подозрительно глядящие исподлобья глаза – вот главная характеристика, которую я мог бы дать этому человеку. Слева от входа на табуретке сидел Старый. Он привстал и протянул мне руку.
– Проходи, присаживайся, – пригласил Майор
– Здравия желаю, товарищ Майор! – без тени сарказма поприветствовал я.
– Ой, да шо ты, ей-богу! Забей. Кури, если хочешь.
– Леха, – протянул обладатель гипнотического взгляда, продолжая высверливать во мне глазами пулевые отверстия.
– Поэт, – я вскинул левую бровь и попытался как-то ответить на его оптическую атаку.
– Ну, рассказывай, откуда, кто, шо…
Я вкратце рассказал о себе.
– Ну и, как вы видите, ввиду отсутствия у меня боевого и армейского, в целом, опыта, я бы хотел заниматься информационной войной в первую очередь. Но вы не подумайте, если будет надо, – легко на передовую, – закончил я свой монолог.
– Так, это все очень хорошо, будем думать, все решим! – Майор явно думал о чем-то своем и слушал меня вполуха.
Дверь неожиданно распахнулась.
– Лех, полетели! – слова вбежавшего в кабинет парня заставили Леху вскочить и быстро пойти следом за уже успевшим выйти возмутителем спокойствия.
– Так, езжай-ка ты сейчас с ними, посмотришь оперативную работу, – быстро распорядился комбат. – Если повезет – постреляете.
По его улыбке я понял, что пострелять нам явно не светит, но, тем не менее, возможность хоть как-то принять участие уже хоть в чем-нибудь меня очень порадовала.
Махнув рукой на прощание, я выскочил за Лехой. Еле поспевая, выбежал во внутренний двор, где уже ревела мотором знакомая белая «семерка». Запрыгнув в машину, мы сорвались с места и, выскочив за ворота, полетели куда-то в ночь.
Юрка, а именно так звали выдернувшего нас парня, вел машину просто как сумасшедший. Ревущая развалюха неслась по разбитым ночным дорогам, визжа резиной на поворотах, на которых наш пилот не только не сбрасывал, но, напротив, набирал скорость, хотя это казалось уже невозможным. Петляя по темным улицам, мы въехали в густо застроенный жилой квартал, остановились у типовой пятиэтажки, и Юрка заглушил мотор. Когда я вышел из машины, Леха уже начал на повышенных тонах беседовать с каким-то непонятной формы организмом, сидевшим прямо на бордюре у подъезда. Если в двух словах, то изрядно перебравший дядька в настойчивой и весьма неуважительной манере требовал от одной из жительниц дома внимания к своей персоне. Будучи отвергнутым, он начал ломиться в дверь, сыпля угрозами и проклятиями, в результате чего и была вызвана опергруппа. Я был несказанно раздосадован. Пока мы неслись сквозь непроглядную тьму, то тут, то там раздираемую одинокими желтыми фонарями, я представлял себе, как мы будем преследовать грабителя или даже убийцу, а то и брать вражеского диверсанта. Кромешная украинская ночь, казалось, таила в себе бесчисленные угрозы. Мне подсознательно хотелось, чтобы вдруг раздались выстрелы, полыхнуло пламя, и начался бой. Мне было совершенно все равно – выживу я в итоге или нет: желание поиграть в войнушку брало верх над здравым смыслом. А таким ли уж здравым он был, этот смысл? Раздражение, которое я испытывал всю обратную дорогу, постепенно перерастало в разочарование по мере того, как война, образ которой я себе создал, переодевалась в поношенный домашний халат и накручивала пошлые бигуди, превращаясь в сравнительно молодую, но уже сварливую и несчастную в браке женщину.
Продолжение следует...
Автор: Камиль Гремио
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.