Якорь
Надежда как якорь:
спасает, но держит на привязи.»
Ясон Эвангелу
В высшем инженерном морском училище было все прекрасно и лицо, и одежда, и душа. Подготовку к выпускным государственным экзаменам отмечали широко. Для начала, с пятого этажа на плац улетел телевизор. Соприкосновение кинескопа с иудейской смолой, в простонародье именуемой асфальтом, было знатным. Грохот поднял в воздух даже незнакомых орнитологам пернатых из соседнего района. Это была морская традиция выпускников 6-го курса КВИМУ. Поговаривали, что перед выпуском нужно на счастье разбить все стеклянное, и отслужившее как бьют на свадьбе бокалы счастливые молодожены. Вспотевшие фуражки офицерского состава носились по курсантскому общежитию, вычисляя номер кубрика по траектории полета «адского ящика». Однако, прошедшие курсы сопромата и теоретической механики курсанты прекрасно знали как перевести общепринятый физический процесс в состояние неэвклидовой геометрии. Ни одна логарифмическая кривая не указывала истинный курс на хозяина телевизора.
Вычисление «неправильного» кубрика затянулось до ночи. Результаты не радовали. Решив отвлечься от обязанностей «сыщика Коломбо», начальник ОРСО решил проверить ночную вахту главного здания. На подходах к учебному корпусу, Таракан с удивлением обнаружил, что черный 10-ти тонный якорь, еще пару часов назад гордо украшавший входные ворота училища превратился в произведение искусства, дающее фору лучшим мастерам гжели и хохломы. Для усиления эффекта на веретене якоря была обнаружена непристойно обнаженная русалка в весьма сексуальной проекции. На крик прибежал вахтенный офицер. Таракан, дико сверкая отраженной на лице луной, застывшим взглядом внимательно изучал одежду русалки. Одеяния красавицы не отличались сложностью. Из одежды на ней был только пририсованный к пупку пирсинг. Подоспевший на подмогу дежурный по училищу, молчаливым лемуром присоединился к созерцанию веселого якоря. На пару наводящих вопросов от Таракана, касательно роли ночной хохломы на становых якорях в морском уставе, офицер благоразумно предпочел не отвечать. Эпитеты, описавшие художника, сотворившего шедевр, застряли в горле боцманским пятистопным ямбом.
Через час якорь был закрашен силами ночной вахты.
Еще через час все училище было разбужено диким воплем потустороннего толка. Поднятая по тревоге вахта, безумными скачками по всей округе разыскивала резонатор зловонного воя. Источником звука оказался морской кот по кличке «Белая моль». Выйдя на ночную охоту, как положено морскому коту, с надетым на брюхо рукавом от тельняшки, он заинтересовался свежевыкрашенным якорем. Прыгнул за ночной бабочкой, не за той, которая до закраски была лучшей частью десятитонной чушки, а за той, что с крылышками и оказался в плену густого гудрона. В темноте курсанты перепутали банки и вместо краски густоунавозили якорь жидкой смолой. Кот отчаянно пытался освободиться от липкой черни, стараясь не испачкать тельняшку, однако, без сторонней помощи не обошлось.
Якорь и кота отмыли от гудрона быстро за три часа. Сначала обнажилась хохлома, потом гжель, и завершилось все шлифовкой русалки.
Мягко взошло ласковое весеннее солнце. Первые лучи позолотили нежные лепестки застенчивых роз, легкое дуновение теплого ветерка коснулось тонких струн души, а нежные соловьи порадовали мир утренней любовной свирелью.
Через мгновение любовная свирель сменилась на иерихонскую трубу. Таракан увидел отмытый от гудрона якорь.
Бреющий полет телевизора был забыт, а все внимание переключено на поиски художников. Построение всего курсантского состава на плацу обещало наиболее удачливым комплект свежих внеочередных нарядов. Осмотр рук на предмет остатков краски ничего не дал. В наиболее ответственный момент, когда прозвучала команда «смирно», из-за угла материализовался кот, в перепачканной краской тельняшке. Цвет краски на тельнике походил на цвет груди русалки. Белая Моль степенно прошелся между застывшим строем и Тараканом, задержался на секунду возле начальника ОРСО, лениво оценил снизу вверх его внешний вид, и с кошачьей ухмылкой удалился. Единственное, чего не хватало в той драматичной ситуации, чтобы кот, уходя, подал команду «вольно», а еще лучше объявил капитану 2-го ранга два наряда. Курсанты готовились к тяготам и лишениям морской службы и, от героически сдерживаемого в полуторатысячном строю смеха ботинки покрылись потом, но не одна смешинка не упала на плац.
За котом тут же было приказано проследить, и выделить для этого одного наиболее толкового и опытного офицера и пару курсантов, если кот вдруг бросится сразу в три разные стороны.
Весь день следили за котом, а к вечеру кот привел группу сопровождения к главному входу в Обком партии. На этом слежку, почему-то, решили прекратить.
Якорь перекрасили в черный цвет при дневном освещении. Начальник ОРСО лично проверил, что краска высохла, и не одна скотина к ней больше не прилипнет. Было приказано в пределах видимости якоря больше никого не отдирать.
Мягко взошло ласковое весеннее солнце, первые лучи позолотили нежные лепестки застенчивых роз, легкое дуновение теплого ветерка коснулось тонких струн души, а нежные соловьи порадовали мир утренней любовной свирелью.
Якоря на главном входе в училище не оказалось.
Зато он оказался отдыхающим на трамвайной остановке на рельсах в пятистах метрах от училища, и был, как положено, покрашен в черный цвет.
Как он там очутился и как туда добирался, якорь так никому и не рассказал, но во всем городе не могли найти кран такой грузоподъёмности, который был способен перевезти его обратно на штатное место.
Мне кажется, что это был кот, уж очень он хитро смотрел на начальника ОРСО, когда якорь, в конце концов, вернули.