Первое письмо из переписки петербургской мухи с московской
Фельетон «Переписка петербургской мухи с московской» был написан для «Петербургской газеты» Дмитрием Ломачевским и напечатан в 1872 году
Сентября 12-го.
Здравствуй, моя милая резвушка Жужу. Я решительно в недоумении касательно причин твоего упорного молчания. Неужели ты, подчиняясь общему для нас закону, успела уже впасть в летаргию и будешь мучить меня этим несносным молчанием до вешних дней? Предположение крайнее, но тем не менее, возможное. Зная дороговизну и твою неопытность, я легко могу допустить, что ты уже уснула, быть может, в месте не совсем безопасном.
Если этого еще не случилось, то послушай моего совета: не влетай в квартиры бедняков. Кабинет директора, апартаменты разных концессионеров, экономов казенных заведений, спальня молодой камелии - вот места, где нечего рисковать даже легко простудиться, не только лишиться преждевременно жизни на целую треть года. Неужели ты думаешь, что, например, я ограждена от всякого рода случайностей и потому только цела и невредима, что нет чего потерпеть? Жестокое заблуждение! Поверь, что и в Петербурге, как везде и всюду опасности для нашей сестры-мухи представляются на каждом шагу. Я до сих пор не ознобила еще ни одной ноги и уверяю тебя, в продолжении всей зимы и не подумаю о летаргическом сне, что ты увидишь по моим письмам. Опытность и осторожность – девиз мой.
Чуть не на каждом окне каждой жалкой лавчонки висят вывески с дурацкой надписью: «Смерть мухам!». Различные Лебедевы, Игнатьевы м Евдокимовы сделали своей профессией истребление нашего рода. И все-таки благоразумная осторожность может совершенно гарантировать всякую из нас от их адских замыслов. Кстати! Пролетая вчера по Садовой, увидела в щапинском дилижансе злодея Евдокимова, нашего истребителя. «Ну, думаю, попался ты мне теперь. В магазин к тебе не полечу, а уж тут удружу».
Влетела в рыдван, да на нос ему. Отмахнулся отвратительной лапой. Я сделала тур вокруг его лысины, села опять на нос, да как впущу, жало… даже привскочил с места. Потом села под носовую перепонку, да и ну лапкой щекотать. Он у меня злодей чихнул до Гостиного двора раз триста. Хохотала я до упаду, тем более что всю физиономию злодея мне удалось так удачно усидеть, что она являла собой вид оспиной. Что же касается до золотых очков, приобретенных ценой жизни миллионов нам подобных, то они приняли моими стараниями самый восхитительный вид.
Да, милая Жужу, напрасно ты составила себе понятие о людях, как о существах совершенных. Долгий жизненный опыт убедил меня в противном. Не только нам, мухам, стараются они всеми силами нанести вред, но даже и своим собратьям. Не далее, как третьего дня, полетев в Почтамт для справки о том, нет ли от тебя писем, я была возмущена одним, по-видимому, пустым, но в сущности многоговорящим обстоятельством.
Вообрази себе отрёпанного бедного и загнанного вида мужичонку, пришедшего в экспедицию денежной корреспонденции для отсылки в деревню засаленного конверта с рублём денег. Подаёт бедняга конверт чиновнику-приёмщику.
«Сургуч и печать!» — кричит, обращаясь к нему чиновник.
Мужичонка не понимает.
«Сургуч, говорят тебе, печать!» — повторяет чиновник.
«Нету-те у меня, кормилец!» Чиновник бросает конверт.
«Принеси, сходи!»
«Да я, желанный мой, на стеклянном заводе живу… далече… верст двенадцать буде… Не поспеть…»
«Не мое дело! Принеси!»
«Любый сердцу человек, сделай божескую милость… У табе этого самого сургучу, ишь, бурун какой… Отпечатай!»
«Пятачок стоит печать, давай пятачок!» — отрезывает начальник.
«Нету-те, родимый… Ничегохонько, как есть нету… И сделай божескую милость… Дай тебе, Господи!»
«Нельзя! Пошел, принеси!»
Чешет бедняга за ухом и чуть не плача уходит. Ах, Жужу, и в этом царстве сургуча, печатей и людей не нашлось огрызочка грошового сургуча и секунды времени, чтобы не заставить бедняка потерять день, сделать лишних 35 верст и лишиться кровавым потом добываемой заработной платы. Стало мне гадко и стыдно за господина чиновника. Я вспорхнула с роскошной шляпки какой-то роскошной дамы и вылетела вслед за беднягой мужичком.
Сентября 16-го.
Советую тебе, милая Жужу, никогда не садиться ни в шляпы, ни в фуражки. Вчера, позавтракав у Доминика, я уселась в лежавшую на подоконнике чью-то шляпу. Сижу себе, мою лапкой рыльце, как вдруг шляпа очутилась вместе со мной на чьей-то лысой голове. Хотела я вылететь - да нет, ни скважинки, ни щелочки не оказалось. Слышу, едем куда-то. Почти через час только я была освобождена и очутилась в летнем помещении клинического госпиталя.
Ну, вострушка Жужу, насмотрелась я там и наслушалась! При моей чистоплотности я немало должна была возмутиться тем, что мне пришлось там увидеть. Вообрази, что белье на больных, да и постельное тоже, меняется, как мне сообщили, один раз в неделю. По субботам. Да я не всякому, конечно, слуху верю. Сплетничают многое.
Главный доктор, как я поняла из разговоров больных, посещает палаты два раза в месяц, а иногда и реже. Мужчина, говорят, старый, но еще очень живой и крепкий. Проходит по палате быстро и ни с кем ни слова. Сзади унтер-офицер шинель несет и еле догоняет начальника. Уж никому этот доктор не надоест, не то что ассистент, помощник одного профессора. Этот ассистент, говорят, ужасно надоедлив. С каждым больным болтает по получасу, выслушивает, выстукивает, выспрашивает, исписывает на скорбном листе целые страницы, и вообще, паук его знает, что творит. Точно у него и дел нет. Вот сторожа - те не надоедают. На палату в 26 больных один сторож, да и тот после обхода начальства отправляется веселиться.
Не понравилось мне, впрочем, в этих душных палатах. Если бы не попала в шляпу, ни за что не полетела бы туда, несмотря на свойственное мне любопытство.
Прощай, моя милая. До следующего письма. Эту цедульку ты получила бы еще в воскресенье, да я, выпив полдюжины пива, опоздала на почту.
Переписка петербургской мухи с московской. Письмо III
Спасибо, что дочитали до конца, за подписку, лайк, комментарий и поддержку! До новых встреч.
#фельетон #забытыеимена #спб #история