Фельетон «Петербургской газеты»
Предлагаю Вашему вниманию увлекательные письма одной столичной штучки - петербургской мухи. Письма были найдены подполковником Дмитрием Ломачевским, который отнёс их в редакцию «Петербургской газеты» в конце лета 1872 года.
Письмо I
Из Москвы в Петербург; котлета, генерал и провинциалка; самосознание мухи; шампанское и крендельки; дешёвый франт
Августа 6-го
Ты, моя милая москвичка, давно уже, вероятно, ждёшь от меня весточки и беспокоишься о том, благополучно ли я доехала до Питера. Утешься, моя милая резвушка: при моей опытности, едва ли что-нибудь могло бы со мной случиться.
Проводив меня, ты решила, должно быть, что я никак не попаду даже во второй класс и принуждена буду всю дорогу утопать в облаках ненавистной махорки, слушать неприличные моему полу остроты мужиков и питаться редькой и луком. Опять ты неправа, моя дорогая, если подумала таким образом.
Сознавая все выгоды путешествия в первом классе, я, вскоре после расставания с тобой, села тихонько на плечо какого-то почтенного генерала, и он, при последнем звонке, отнёс меня в прекрасный, светлый, комфортабельно убранный вагон.
В Твери мы отправились с генералом в вокзал и подзакусили. Нам подали хорошую котлету, но только вообрази моё отвращение: в подливке я заметила одну из наших соплеменниц, в ужасных страданиях оканчивавшую жизнь на середине тарелки, в самом глубоком месте! Что я могла сделать ей, этой несчастной и неопытной провинциалке? Я должна была только смотреть, как генерал сердито выбросил её вилкой на пол и закричал на человека, обвиняя его в допущении в кушанья разной пакости! Каково мне было это слушать - представляю тебе судить самой.
Ах, милая моя, какие люди жалкие эгоисты! Они до такой степени утонули в самообольщении, что ни на что в мире, кроме себя, не обращают ни малейшего внимания. Они не хотят в своём жалком самообольщении понять, что мы, мухи, составляем также составляем частичку мироздания, хотя и очень, положим, микроскопическую. Они игнорируют всё окружающее, забывая, что всё в мире, даже предметы неодушевлённые, живёт жизнью, а не бытьём только. Цветы - и те имеют язык, и те чувствуют, и те любят, да только чувствуют и любят не так, как эгоисты-люди. Неужели даже и в нас, мухах, люди не допускают некоторой хотя доли понимания?
Прости, однако, я зафилосовствовалась. Продолжаю.
Мы прибыли к петербургскому дебаркадеру в двенадцать часов. Не слезая с генерала до самой Знаменской площади, я обдумывала довольно мудрёный вопрос о том, куда бы поехать закусить. Вижу - лёгонькой рысцой едет через площадь чья-то щегольская коляска, запряжённая парою прекрасных серых рысаков. «Что ж - думаю - поеду по Невскому, до «Доминика» довезёт». Тихо пожужжав генералу прощальное приветствие, я слетела с его плеча и, весело помахивая крыльями, полетела за коляской.
Кстати, ma chère. Ведь наша жизнь, если разобрать, во многих отношениях лучше человеческой. Мы свободны - это раз; мы можем совершенно бесконтрольно делать решительно всё, что нам угодно. Захотелось мне , например, прокатиться - экипажи всевозможных родов, пароходы, вагоны, носилки, и даже аэростаты - всё к моим услугам; почувствовала аппетит - первейшие рестораны с их изящнейшими яствами как тут. Обедаю, с кем моей душеньке пожелает. Театры, балы, маскарады, собрания - всё к моим услугам, всё мне доступно. Концертный зал, кабинет редактора, семейные бани, заседания разных обществ, комитетов, комиссий, таинственные будуары модных красавиц - разве не всё это доступно мне безвозмездно и беспрепятственно?
Я могу всё видеть, всё слышать и всё тебе рассказывать. Разве всё это не в состоянии придать моим дружеским письмам к тебе характер разнообразия и интереса? Я буду неутомимо летать по Петербургу. Ничто не ускользнёт от моего внимания. Извини, впрочем, за отсутствие в моих письмах строгой последовательности и за частые отступления. Я пишу тебе это письмо, сидя на носу у актёра Марковецкого. Хотя довольно удобно, но он в этот момент разучивает роль лакея и потому трясётся как с похмелья. Я уж раза два со злости укусила его за нос, да всё неймётся. Хочет, бедняжка, на старости лет попасть в знаменитости. Бедный!
Итак, села я в коляску. Кучер проехал почти весь Невский, повернул в Морскую и остановился у «Дюссо». Я вспорхнула и весело влетела в дверь за каким-то очень жиденьким и насквозь пропитанным мускусом франтом с pince-nez и в чрезвычайно узеньких брючках.
Чела-эк!… Карту!… Живо!… - закричал он, небрежно бросая шляпу на стол.
Татарин явился и, подавая карту, согнулся в три погибели. Франт заказал завтрак совершенно по моему вкусу и, в добавок, велел подать бутылку редереру.
«Ого!!!» - подумала я - «Непременно с ним завтракаю!»
И позавтракала лихо. Даже, ma chère… Совестно сказать, право… Даже позволила себе выпить немного шампанского. Ты знаешь мою воздержанную, аккуратную жизнь; знаешь, что и это «немного» должно было очень подействовать на мою слабенькую головку. И действительно, я опьянела и стала, летая вокруг франта, так весело жужжать, что он начал отмахиваться салфеткой.
«Ah!… Mon prince!… Тысячу просто лет не видались!» - влетая в дверь, произнёс другой франт, обращаясь к моему собутыльнику.
Рукопожатия, самые пикантные бомо и ещё шампанское.
Не скажу, чтобы я нализалась, но хватила-таки изрядно. Между франтами-приятелями началась интимная беседа о какой-то Камилле. Меня, уже опьяневшую, так мало интересовала личность этой Камиллы, что я вспорхнула и вылетела на Морскую.
Ах! Едва ли у ваших Марелеи и Педотти так хороши сласти, как у Вьюшина! Я с наслаждением закусила завтрак и шампанское. Но вообрази моё удивление! Не успела я, вылетев от Вьюшина, пролететь до Кирпичного переулка, как навстречу мне попался завтракавший со мною франт, в сопровождении… городового!
Я сильно заинтересовалась этим обстоятельством и, сев на циммермановскую шляпу франта, отправилась вместе.
Нас привели в участок, где и был составлен протокол в том, что мой собутыльник изволил закусить на 22 рубля, не имея алтына в кармане.
Я плюнула и вылетела. Право, наша сестра-муха этого не делает.
Ух, как я, однако, отяжелела от 22-х-рублёвого обеда! Так спать хочется, что продолжать не могу, тем более, что Марковецкий вертится невыносимо. Следующее письмо обещаю прислать больших размеров. Прощай.
Пачку подобных писем нашёл возле Почтамта и обнародовал Д. Ломачевский
Второе письмо из переписки петербургской мухи с московской
Спасибо, что дочитали до конца, за подписку, лайк и комментарий! До новых встреч.
#фельетон #забытыеимена #спб #история