Данил был не ребёнком, а ходячей проблемой. Всю жизнь его неизменно тянуло на приключения, и к 17 годам и эта тяга семимильными шагами вела его в диаметрально противоположную сторону от направления, которое он выбрал в качестве будущей профессии. Его честолюбие шло вразрез с деяниями.
Парень нарушал дисциплину так часто, что его объяснительными записками можно было оклеить весь мой кабинет и ещё хватило бы на его комнату в общежитии.
Каждый раз он поддерживал диалог обещаниями больше так не делать, кивал в знак согласия со всеми претензиями, и продолжал чудить. Бесчисленное количество бесед, наказаний, нарядов вне очереди и прочего воспитательного арсенала он получил так много, что к декабрю уже исчерпал все наши силы и терпение. И однажды, то ли количество перешло в качество, то ли средства, которыми он периодически «баловался» для поднятия настроения, повлияли на его мыслительную деятельность, но Даня решил больше не создавать другим проблем, взяться за ум и перестать косячить.
Но не делать глупостей и не рассказывать о сделанном – не одно и то же.
Данил был (и остаётся) большим поклонником самокатного спорта, и каждый свой выходной посвящал этому занятию с полной отдачей.
В один день он упал, глубоко поранив ногу в районе голени, и решил… никому об этом не говорить. С открытой кровоточащей раной он вернулся из увольнения и тихонько прошмыгнул к себе.
Как у истинного спортсмена у него был бинт, разумеется, эластичный и не первой свежести. Но не такой уж и грязный, по мнению раненого.
Покрепче замотав ногу, он лёг спать, а утром, натянув носки повыше, пошёл на учёбу.
Прошла неделя. Данил стал заметно хромать и совсем перестал завязывать форменные ботинки, точнее один ботинок, а на построения выходить в тапках. Пахло очередной дисциплинаркой, ибо нарушение формы одежды и отказ от правил недопустимы.
После допроса с пристрастием и под давлением разного рода угроз он согласился рассказать в чём дело – пришлось срочно вызывать медика.
Вместе мы освободили больную ногу от грязной тряпки – и ахнули: глубокая рана не кровоточила, она гнила, источая соответствующий запах. Нога у парня сильно болела, но он совсем не осознавал последствий полного отсутствия лечения раны и всех своих последующих манипуляций. Он не верил, что может потерять возможность ходить, вместе с ногой, что дело серьёзное и просил, как обычно, ничего не говорить маме.
Медицина в нашем городе на грани фантастики, и это не комплимент, но всё же лучше, чем медикаменты из аптечки учебного заведения, где теперь даже зелёнку держать запрещено. Бегом (на машине) направили его в детскую поликлинику, там рану осмотрели, чем-то побрызгали и сказали походить ещё пару дней, понаблюдать. Что? Чего там ещё наблюдать? Когда кость видна будет?
Я всё рассказала матери. Как всегда невозмутимая, она забрала его в тот же вечер и повезла в краевую больницу. По её скупой реакции я так и не поняла, знала она об увечье сына до моего сообщения или уже привыкла к тому, что с ним постоянно что-то случается.
В больнице Данила сразу отправили на операцию, ногу спасли, но восстанавливался он долго и мучительно.
Довольно скоро парень вернулся в общежитие. Но тяга к приключениями была сильнее, и через время он всё-таки докатился до отчисления на радость родителям, своим друзьям «по интересам» и, конечно, нам.
Может для кого-то это прозвучит недобро, но педагоги поймут…