Серия 14
Поездка на пленэр
Ночь на новом месте прошла как-то буднично и спокойно, я не переживала ни о чём и даже довольно быстро уснула в прохладе очень дорого постельного белья. Дрёма овевала меня прохладой и счастливыми снами, я много смеялась, блуждая по подворотням своего подсознания, но вдруг моё счастье разлетелось с грохотом бьющегося стекла. Я пулей вылетела из постели, стояла посреди комнаты озираясь по сторонам и пыталась сообразить, что же всё-таки произошло.
— Доброе утро. — послышалось из угла, и я увидела Лялю, сидящей на кресле.
Если что, то именно на, а не в. Ляля вообще любила осёдлывать всякие вещи и всегда забиралась повыше.
— Что это было? — пересохшим ртом спросила я.
— Кавер какого-то тяжёлого металла. — невинно ответила Ляля, показывая мне ярко-малиновую мобильную колонку. — Я решила, что ты слишком счастливо и безмятежно улыбаешься, нужно было добавить огня.
— Если ты так каждое утро будешь поджигать костры, то я долго не протяну, — брякнула я и, чувствуя, как после стремительного подъёма у меня кружится голова, снова рухнула в постель.
— А ты давай не разлёживайся, — скомандовала Ляля, — мы с тобой едем на пленэр.
— Куда? — я открыла один глаз.
— Природу рисовать.
— Я не умею.
— Зато я умею. Причём у нас сегодня будет приключение, так как мы поедем на электричке. Давай завтракать и побежали.
Я ещё минуту лежала без движения, вспоминая все самые неприятные моменты «электричечных приключений», потом вспомнила события вчерашнего дня и вскочила на ноги. Быстрая поездка до вокзала, возня с автоматом, плюющимся билетиками, и толкучка на перроне были только началом этого странного дня.
Мне повезло, я выторговала себе место у окна за то, что буду носить её мольберт, Ляля зарылась в наушники и капюшон и полностью отдалась «приключениям», а я смогла в тишине разглядывать заоконное пространство. А там осень пламенела золотом листвы, дрожала на ольховых ветках, медленно планировала с вершин берёз, летела с вихрем кленовых листьев. Дожди стекали с прохудившихся небес. Иногда в сизых тучах проскальзывали проблески странных для этого времени года молний, но поездка на пригородной электричке отнимала все красоты. Она уносила нас всё дальше и дальше от манящих звуков осеннего города и, постукивая колёсами, приближала сельскую жизнь. Повернувшись к Ляле, я чуть не вздрогнула, потому что увидела, что она не мигая смотрит за окно, хотя я думала, она дремлет.
— А ведь не всегда было так, — Ляля вздохнула, — когда-то в младенчестве, мои родители отказались от меня, и бабушка взяла все заботы обо мне на себя. Я вспоминаю своё деревенское беззаботное лето. Можно было целый день лежать в гамаке, а затем спуститься, путаясь в клубящемся тумане, к речке. Кисть сама танцевала по холсту, отображая розовые мазки облаков на небосводе. Потом утомлённое дневной жарой тело ловила студёная вода, и я плавала, пока сумерки полностью не скрывали горизонт. Ужин на крытой веранде при свете керосиновой лампы отдавал мятным чаем и смородиновой настойкой. — тихо с некоторым надрывом произнесла она. — Зимой было несколько сложнее, поэтому я всегда ждала лета и боялась осени, даже красоты её боялась. — она помолчала. — Знаешь, мне не нравятся дышащие газовыми выхлопами каменные стены, я не рассматриваю с восхищением красочные витрины, мне хочется обратно в тишину своего дома. Но я уже давно перешагнула рубеж взросления, и так и не смогла, как говорят местные, «пристроить свою жизнь». И родители мои решили, что мне пора перебираться в город, потому что стало просто пора перестать жить не своей жизнью. Хотя соседки крутили пальцем у виска и пророчили возвращение с младенцем в подоле, подружки завистливо кривили улыбки, а пожилой сосед, дядя Слава, который чуть ли не каждый день предлагал мне стать хозяйкой в его доме, неодобрительно качал головой, будто бы на правах мужа. И только добрая улыбка бабушки, и её мудрые слова были отрадой и утешением. Вот так.
Я сидела в полном недоумении, смотрела на катившиеся по щекам Ляли слёзы и не совсем понимала, как быть дальше. Я всегда думала, что она обычная вертушка, в чьей голове творился полный адский бардак, но всё было несколько сложнее и великодушнее, потому что несмотря ни на что у неё были прекрасные отношения с родителями.
— А сестра? — спросила я. — От неё родители не отказывались?
— Я помню, как я приехала первый раз, — не отвечая на вопрос, сказала Ляля, — и остановилась перед большим серым зданием с кривой вывеской на входе. Там прямо на стене была выведена странная надпись: «Индустриальная галерея. Арт-пространство для художников». Я потянула на себя железную в пятнах ржавчины дверь, на меня дохнуло затхлым холодом, и когда я сделала первый шаг, то стала хрустеть старая штукатурка. Я пошла на голоса и оказалась в помещении с белёными стенами, которые, казалось, заканчивались где-то под небом. Здесь во все стороны сновали люди, где-то высоко на лесах балансировали молодые мужчины, крепко матерились, и при этом вырисовывали что-то пока неясное на широких балках. Я смотрела, как строители кладут кирпич, тут же какая-то девушка, пристроив мольберт, рисовала их за работой, а в углу клавиши старого рояля ласкал кучерявый мальчик лет семнадцати, и чуть поодаль настраивали гитары высокие юнцы, с одинаковыми улыбками и загаром. Я совсем запуталась в этой неразберихе. Я отошла к стене и как зачарованная наблюдала за происходящим. Привыкшая к одиночеству и спокойной лености сельской пасторали, я была так напугана. Я встречала медведя в лесу, в одиночку провела зиму в охотничьем домике в глухомани, я даже сплавлялась с мужиками на плотах. Но сейчас гул голосов, яркий свет, суета — всё слилось воедино. Тошнота подкатила к горлу, и тяжёлое дыхание близкого обморока опрокинуло меня навзничь. — Ляля помолчала, выжидая, пока судороги близких слёз дадут говорить дальше. — Но когда я открыла глаза, я увидела его, — она помолчала, — и его образ навсегда будет высечен в моём сердце, потому что ровно через минуту его не стало.
Я не могла вымолвить и слова, я просто отвернулась к стене, меня душили слёзы и стыд, потому что я никак не могла подумать, что у Ляли, у этой хрупкой смешной девчонки за плечами такая пропасть. Как страшно и как ужасно, быть такой одинокой. Знать, что ты была совсем не нужна своим родителям, но по первому зову вернуться в семью, а потом полюбить и в одно мгновение потерять. И сейчас я поняла, почему Ляля такая взбалмошная: я бы после всего, что с ней произошло, вообще бы с ума сошла.
— Контролёры, контролёры, — вдруг спохватилась она и яростно зашипела, — нужно было всё-таки взять билеты, а то нас поймают, а я не хочу опять в скованную темноту тюремной камеры.
— Ляля, не волнуйся, — я взяла её за руку и попыталась успокоить, — мы взяли билеты. Вот они.
И как-то само собой у меня стали складываться слова, я увещевала девушку, что всё будет хорошо, что когда-нибудь она забудет ужасы своей жизни, что я помогу пройти ей всё это, и в душе моей разгоралось праведное пламя и желание защитить Лялю.
— Наша остановка. — вдруг совершенно буднично сказала она и ткнула пальцем в сторону электронного табло. — Вообще-то, ты должна была следить за этим.
Мы вышли на влажный от недавнего дождя перрон, Ляля огляделась и, увидев длинную приземистую машину, помахала рукой водителю.
— Пошли. — сказала она, кивнув мне.
— А мы куда? — спросила я.
— Я ж тебе сказала, на пленэр. Точнее, в «Пленэр», рестик такой здесь наши знакомые открыли, я ещё ни разу не была.
— Мы разве не к твоей бабушке едем? — удивилась я.
— С чего бы это? Она нас с родителями не особо терпит и любит только нашу старшенькую, так как, по её мнению, удалась в семье только она, да и то потому, что на неё похожа. И вообще, она сейчас на Бали, ловит остатки сезона.
— Я не пойму, у какой бабушки ты жила в детстве?
— Если бы я жила у неё в детстве, то свою юность я провела бы в клинике неврозов. Что с тобой?
— Но ты в электричке рассказывала мне свою историю, как у бабушки жила, как на плотах сплавлялась, как рисовала. — растерянно проговорила я.
Ляля несколько минут созерцала меня, её мимика силилась не выдать внутренние метания, и я подумала, что, скорее всего, это была минута слабости, а я сейчас бестактно об этом напомнила, но вдруг Ляля оглушительно расхохоталась.
— Я роль репетировала для эпизода в кино, — в голос хохотала она.
— А какого чёрта мы мольберт тащим? — зло гаркнула я, покрываясь пунцовыми пятнами.
— Так это рестик «Пленэр» называется, они их коллекционируют, а мне эта хрень надоела дома болтаться. — хватая открытым ртом воздух, продолжала веселиться она.
В эту секунду я поняла, что гнев стал моим добрым союзником, и если раньше я добиралась до точки кипения довольно долго, то теперь взлетала на этот пьедестал практически без остановок и мне было очень сложно сдержаться, чтобы не пристукнуть Лялю.
— Такая у тебя работа, — хмыкнула она и пошла вперёд, — догоняй, а то опоздаем и будет неловко. А мне уже вчера из-за тебя было неловко.
Я плелась за Лялей по платформе, мольберт больно хлопал меня по ноге, но мне это даже нравилось, потому что это хоть немного студило мою горящую от злости голову.
_______________________________________________________________________________________
Дорогие читатели, приглашаю вас в своё сообщество в ВК и на свою страницу на ЛитРес.