Был Гена разведенным человеком. И алименты платил на ребенка.
И после развода не хотелось ему больше в отношения с дамами лезть. Целый год не хотелось. Чего в дамах тех хорошего? От супругов они только денег хотят. И чтобы не сильно глаза он мозолил. Бывшая Генина супруга такой и была женщиной: денег дай и глаза не мозоль.
А через год повстречал Геннадий Люсеньку. Довольно молодую девушку. И понравилась она Гене очень. Крайне на его женский идеал смахивала. Волосы у Люсеньки рыжие, грудь имеется и ноги стройные. А еще была она скромницей редкой. Все время глазки в пол опускала. И краснела, краснела. Не девушка, а мечта.
А на ухаживания Гены так она ответила.
- Знаете, - сказала Люсенька, - Геннадий. А вы мне тоже симпатичны. Давно я таких мужчин великолепных не видала. Но вынуждена я воздержаться от встреч дальнейших. Наступить, если можно так выразиться, на горло нашей будущей любви. Простите, милый друг.
- А чего же, - Гена всполошился, - а чего же на горло наступать?! Как можно?! Возможно, мы половинки друг у дружки. И только в тесной агрегации достигнем удивительного счастья! Ну же, сольемтесь в объятиях! Я о такой девушке всю жизнь мечтал. Сольемтесь! Построимте идеальную парочку!
- Э, - Люсенька грустно головой покачала, - не бывать тому. Не видать нам этой вашей агитации. Понимаете, Геннадий, я ведь имею большое количество кредитов. Нахапала их от души. У дворовой собаки блох меньше будет, чем кредитов на мне. И не могу я в отношения вступать. Нечестно ведь получится. И логика тут проста. Кредитов куча - и работать мне надобно много. Прямо даже упахиваться. Ежели упахиваюсь я - то и вам внимания уделить должного не сумею. Захочется вам внимания - а я на работе сижу. А вы скучаете, тратите нервы.
- А я, - Гена горячится, успокаивает Люсеньку, - терпением титаническим запасусь. И не единого слова упрека не выскажу. Работайте спокойно и не тревожьтесь обо мне.
- Ой, - Люсенька даже кулачком Гену по груди стукнула, - не уговаривайте! Не могу я эдак поступить с человеком влюбленным! Я ведь, признаться, и подарочка вам подарить не смогу на именины или мужской февральский праздник. Все денежки - на кредиты. А к чему вам девушка, которая на именины с пустыми руками ходит?
- А у меня все есть, - Гена клянется, - и я ни в чем не нуждаюсь! Коли носки окончатся - я знаю место, где их продают!
- Ха, - Люсенька грустно усмехается, - сами-то, небось, меня одаривать станете. Любимому человеку всегда задарить чего-то хочется. Вы мне, допустим, духи из самой Франции. А я вам - пшик. И как я себя ощущать стану? Ой, нет. Не уговаривайте меня, Геннадий! Не могу я вас сделать самым несчастным человеком на свете!
Вот так они горько побеседовали. И разошлись по домам своим.
А Гена думал напряженно целую неделю. И так он решил. “Любовь, - подумал, - человеку редко встречается. И ради нее можно любые безумия совершать. Любые даже подвиги! Вот и я совершу. Скажу Люсеньке, чтоб не гнала меня. Чтобы пустила к себе поближе. Я кредиты эти сам ей выплачу со временем. Выплачу, гад буду! Напрягусь чуток. Расходы личные сокращу. Работу вторую поищу. И все-все выплачу. Не должна Люсенька без любви и в долгах сидеть. Нет, не должна”.
И пошел он к Люсеньке с предложением. А ее дома нет. Батя Люсин сообщил, что в отпуск она усвистала. По путевке. И через месяц можно видеть ее.
Поскучал Гена, а через месяц с предложением пришел. А Люсенька в разлуке еще краше стала. Загар у нее чудесный. Но личико грустненькое. “Про кредиты, - Гена решил, - переживает. Щас порадую зазнобу свою”.
И набрал Гена воздуха побольше в грудь.
- Кредиты, - сказал важно, - из головы выбрасывайте. Я их выплату на себя отныне повешаю. Буду платить с удовольствием даже. Мне для дорогого человека ничего не жаль.
А Люсенька плакать начала вдруг. Буквально в голос кричит она.
- Все равно, - кричит, - не могу я! Обстоятельства у меня имеются! И большое они препятствие будущей нашей любви! Не получится у нас брака счастливого! Не мечта я вам, а горе горькое!
- А чего, - Гена поморщился, - опять за препоны? Кредиты-то гасить лично буду.
- Да черт с ними, - Люсенька плачет, - с кредитами этими! Тут иная препона выросла! Беременная я, Геннадий! Так уж обернулась судьба! Три месяца под сердцем дитя ношу! И не могу я на вас дитя постороннее взвалить! Нет, не могу! Придете вы с работы усталые, кредиты платите ведь усиленно. А из люльки дитя верещит - на вас непохожее! Нет, видно, не судьба нам утонуть в любви!
А Гена прямо замер. Как это - беременная? Как такое могло произойти?
- Кто, - сухо он спросил, - отец данного ребенка?
- Ошибка молодости, - Люсенька ответила.
И рыжими косами взмахнула. Нечего, мол, вопросы задавать подобные. Мы тоже гордость имеем!
И Гена пошел домой. Понуро брел. И на Люсеньку сердился ужасно. И себя проклинал. “Надо было, - думал, - сразу про кредиты обещать ей. Мабуть, и не связалась бы с проходимцем тем, который дитя ей обеспечил”.
И опять неделю он размышлял. И томился, и от любви изнывал. А потом вновь решение принял. И вновь к Люсеньке пошел на разговор.
- Мне, - сказал он зазнобе, - решительно безразлично про отца. И каждый может ошибиться. И каждый может беременным вдруг стать. У меня ведь самого, Люсенька, дочь имеется. И даже прекрасно, что вы беременные нынче. Будем мы на равных - у каждого по ребеночку хорошенькому.
И внутренне приготовился Гена еще про препону какую-нибудь выслушать. И что вновь Люсенька плакать будет и от любви отказываться.
Но нет. Взвизгнула она радостно - и на шею Гене кинулась. И воспарили они в самые небеса от избытка чувств.