Весточка от Владимира Надежку не обрадовала, и всё из-за того, что тот не соизволил, как просила, съездить к брату. На начальника всё свалил... «Нет, сын, – думала она о Володьке, раз за разом читая его торопливые строки, – это только мать родная обо всех заботится. Только ей одной близки ваши болячки, а друг о друге вам и думать не хочется!»
Незаметно пролетел Новый год, Рождество.
После Рождества совсем раскисла, потому что от Бориса ни ответа, ни привета, не говоря уж о благодарности. Даже стала сомневаться: вдруг посылка не дошла?! Он её там ждёт, а посылки нет и нет, поэтому, обидевшись, и не пишет. Мол, просил по-человечески, а раз это в тягость, то и говорить с вами не о чем... В общем, новая забота прибавилась Надёжке, а как от неё избавиться – она не знала. Уж было собралась написать Володьке неурочное письмо и повторно спросить о посылке – посылал или нет? – но сразу же отругала себя. Это что же получается: значит, она не доверяет сыну, тем более такому, к которому всегда было больше всего доверия?! Ведь это можно только так понять. Она и сама обиделась бы, окажись на его месте и получи такое письмо. Нет, надо ждать или самой написать Борису, отругать его: мол, что же ты не можешь сообщить о посылке?! Мы волнуемся, переживаем, а тебе, получается, на всё наплевать!
Вы читаете продолжение. Начало здесь
Переживала она, переживала и написала письмо... Любе. Несколько вечеров корпела, подбирая буковку к буковке. Пока писала, неожиданно поняла, что теперь, когда не стало Веры, никого родней и ближе младшей сестры нет на свете. Прежде-то Надёжка и не задумывалась ни над чем, жила как живётся, зная, что Вера всегда рядом, всегда прибежит на помощь, если что-нибудь случится. Она хотя и была иногда строга, но её строгость всегда переходила в доброту, давала надежду, и, будь на месте Веры, поступала точно так же. И ещё одна мысль не давала покоя: теперь Надёжке казалось, что только одна Люба знает об их семье то, чего не знают другие. Теперь только с ней можно вспомнить маманьку, вспомнить, как они переезжали из Мотовки, как жили в Городище, вспомнить братку Митю. Ведь теперь ни с кем другим не поговоришь об этом, даже с детьми, потому что это будет совсем не тот разговор, поколение другое.
В эти дни, пока писала письмо, она вдруг поняла: поколения родителей и детей – совершенно разные поколения, у каждого есть что-то своё, что не переходит или переходит совсем мало в другое, особенно, если к этому не прилагать никаких усилий, кроме тех, какие прилагаются: накормить детей, одеть их и обуть. У каждого поколения всё своё: и плохое, и хорошее. О всех мыслях, неожиданно заполнивших душу, Надёжка сообщила Любе в письме. Несколько страниц исписала, а одну, густо усеянную поправками, даже переписала. Когда же закончила, то почувствовала, что необыкновенно устала, будто не авторучкой водила по бумаге, а землю копала или ещё что-то тяжёлое делала. Зато на душе полегчало, словно поговорила с сестрой, заглянула ей в глаза... И почему-то вспомнилась сноха Нюра, подумалось, что всю жизнь она была на отлете: вроде родная, а вроде и нет. Ещё с той поры пошло, как погиб на войне её муж. До войны-то, пока маманька была жива, плохо ли, хорошо ли, а кучкой держались, друг за друга цеплялись, а потом о Нюре подзабыли, виделись редко. Поэтому надо как-нибудь сходить к ней в гости и долго-долго вспоминать то, чего дети и знать-то никогда не знали. «Вот это прелесть будет!» – представила Надёжка и подумала, даже решила, что надо сходить в Городище в ближайшее время, а то потом до самой весны не выберешься.
Мало-мальская определённость развеяла печаль, наполнила душу слабой радостью. Подумалось, что не зря писала письмо сестре, не зря вспомнила о Нюре – вот и награда за это. Даже не огорчило, что не нашлось конверта. Чего же огорчаться, когда всего лишь надо дождаться почтальонку: чего-чего, а конверты у неё всегда есть на продажу. Специально носит для стариков, редко бывающих в Пронске, а готовые письма отнесёт на почту, чтобы не гонять их почём зря.
Чтобы не проглядеть почтальонку, которая неизвестно пойдёт сегодня или нет, Надёжка после обеда оделась и вышла на улицу, присела перед палисадником и давно забытым, лёгким взглядом оглядела убегающий влево порядок, прикрытые снегом сады через лощину, стаю невозмутимых и важных снегирей, елочными игрушками облепивших лохматый клён через дорогу. Снегири шелушили похожие на пропеллеры семена, «вертолётиками» пуская их по воздуху; невесомые «вертолётики» долго кружились, и смотреть на них можно было бесконечно. Засмотрелась Надёжка и не заметила почтальонку, только услышала скрип снега под её валенками. Глаза подняла – Анютка рядом стоит, улыбается.
– Пляши, девка! Письмо тебе!
– Правда, что ли?! – улыбнулась Надёжка и действительно встала, как в молодости, пустила мелкую дробь, прищёлкивая языком в такт.
– Тёть Надь, а ты ещё и плясать не разучилась?! – удивилась румяная от ходьбы почтальонка.
– Эх, девка, какие теперь из нас плясуньи... Это в молодости только подметки отскакивали!.. А я, как знала, что мне сегодня письмо будет! Заодно и конвертов надо купить. А то письмо написала сестре, а хватилась – конвертов нету. Так что выручай.
– Сколько тебе?
– Штук двадцать, чтобы каждый раз не цепляться. Я уж и деньги приготовила.
Получила она письмо, газету, заплатила за конверты рубль и быстрее в дом, потому что и почтальонке некогда языком трепать. В избе по обратному адресу на конверте сразу поняла, что письмо от Бориса, радостно подумала: «Наконец-то!» Быстро разделась, распечатала конверт и подсела к окну, чтобы легче читать, нацепила Фадеевы очки. Настроилась узнать много новостей, но, и не читая, увидела, что письмо короткое, на полстраницы, и сразу не по себе сделалось, потому что обманулась в ожиданиях, считая, что раз уж он долго не писал, то, собравшись, обязательно сообщит обо всех мелочах, потому что её всё интересовало. Но не тут-то было.
«Здравствуй, мама! – шевеля губами, про себя читала Надёжка, кое-как разбирая неровный почерк. – Спешу сообщить, что посылку от Володи получил. В письме он сообщил, что деньги на покупки прислала ему ты. Спасибо большое за заботу. Но у меня к тебе ещё одна просьба, так как обратиться больше не к кому... Дело в том, что присланные вещи украли в общежитии, пока я был на работе. Тут такие бичи собрались, что с ними надо ухо востро держать. Конечно, я знаю, что у тебя нет лишних денег, я ничего особенного теперь и не прошу, но, может быть, всё-таки сможешь прислать фуфайку и кирзовые сапоги, а то скоро не в чем будет ходить на работу. Это единственная просьба. Если можешь, помоги. А в остальном у меня всё нормально. До свидания. Заранее благодарен! Твой сын Борис».
Прочитала она письмо и за голову схватилась, слёзы начали душить: и от жалости, и от обиды на сына, и от скупости его слов. «Даже не соизволил сообщить подробности, только пожаловался на каких-то «бичей», будто первый день знает их, – горестно думала Надёжка. – Ведь шесть лет томился, за это время все обычаи сто раз выучишь. А если пока не успел, то сперва оглядись на новом месте, пойми, кому можно довериться, а кому нет, узнай порядки, а то не успел приехать – сразу наряды ему высылайте! Будто у нас все кладовки ими забиты. Ведь деньги-то последние со сберкнижки сняла. На всякий жизненный случай держала. А он их раз – и профукал: не свои ведь! А теперь и взять негде!»
Не хотела она спешить с посылкой, но прошло три дня и, чтобы не сидеть без дела, дожидаясь пенсии, решила связать Борису носки, а то ведь сапоги-то сапогами, а на голые ноги надевать их не станешь. Хорошо, если портянки тёплые есть. А если нет? Заполнила себя заботой и за несколько вечеров связала носки, сваляла, высушила в печке – не носки получились, а загляденье, как домики. Хоть на выставку вези. Когда они высохли, отложила – одно дело сделано. Начала думать-гадать, чтобы ещё послать сыну, ведь не избалован он в последние годы, нет. Наверное, и сейчас перебивается в чужих краях, где ни матери рядом нет, ни жены, ни сына, чтобы душою отмякнуть, не разувериться. Ведь как будет радостно получить то, чего не просил, о чём не мечтал. Поэтому решила ветчины и мёда послать: ветчины для силы, а мёда для удовольствия. И польза от него большая, особенно если, не дай бог, простынешь. Да и порче не подвержен, только в стеклянную банку не положишь – разобьют банку в дороге, и тогда пропал мёд... Думала-думала Надёжка и решила послать мёд в алюминиевом бидоне: не разобьётся, как ни бросай посылку, не вытечет ‒ засахаренный, только крышку надо поплотнее закрыть. Так и сделала.
К тому времени, когда почтальонка начинает носить пенсии, у неё всё было собрано, даже ящик посылочный приготовила: старый адрес на крышке ножом соскоблила и новый написала, чуть ли не полдня выводила букву за буквой, чтобы ровно получилось да понятно. Правда, сначала не рассчитала, когда писала первую строчку. Слово «Казахская» получилось глазастым, а на «ССР» места не хватило, пришлось написать его малюсеньким, особенно последнюю букву. «Кто грамотный, – догадается, что бабка деревенская писала – с неё и спрос такой!» – решила Надёжка и этим успокоила себя. Всё она подготовила, даже мелкими гвоздиками на всякий случай запаслась у Фадея, чтобы на почте крышку посылки приколотить. Хотела и молоток прихватить, но потом передумала: «Что же у них там и этого, что ли, нет!»
А как получила пенсию, то на следующий же день собралась в Пронск. Положила в ящик пол-окорока ветчины, бидон с мёдом установила, носками бидон обложила и начала себя ругать, что ничего заранее не узнала о самом главном: о фуфайке с сапогами. Хотя насчёт фуфайки не беспокоилась: они всегда продаются в Доме быта, и стоят недорого, а вот о сапогах сомнение одолело. Как-то, ещё по весне, видела их в обувном отделе универмага, да не придала значения. Если бы знать, что понадобятся, тогда бы купила. А теперь вот думай да гадай: есть ли? Хотя сейчас не сезон, может быть, на её счастье, и лежат, дожидаются.
Как только по-настоящему рассвело, накормив вернувшегося с дежурства Фадея, работавшего после пасеки на ферме, Надёжка отправилась. Селом не пошла, чтобы не трясти мешком, а полем отправилась на Погореловский большак. Быть может, это и подальше, чем напрямую через посадку, да в последние дни пуржило, дорога вдоль посадки наверняка забита снегом, а на ферму-то трактора снуют, в любую метель дорогу накатывают. И ещё была надежда, что, быть может, кто-нибудь из шоферов самосвалов, ездивших в карьер за щебнем, сжалится и подвезёт до Пронска, как бывало, когда у какого-нибудь оказывалось подходящее настроение.
Она бодро дошла до середины поля и вдруг почувствовала, что неожиданно вспотела, хотя всю жизнь не отличалась потливостью. К поту добавилась слабость, и рука будто отсохла. Сменить бы надо руку, но левой ломаной долго не пронесёшь, только попусту будешь менять руки. Перед самым большаком, когда до асфальта осталось совсем чуть-чуть, она почувствовала, как непривычно заколотилось сердце, – вдруг ощутила его размеры, расположение, хотя никогда в жизни до этой минуты не замечала, словно его и вовсе не было. «Ой, Господи, что же это со мной?! Матерь Божия, Николай Угодник, спаси и сохрани, отведи хворь нежданную!» Она всё-таки опустила мешок на снег, села на снежный вал обочины, даже расстегнула на груди пальто, чтобы остыть, и старалась дышать глубоко, испуганно вытирая вспотевший лоб. Сама собой мелькнула мысль: «Вот так и помирают люди: кувырнутся в снег, повздыхают-повздыхают и глазки закроют, когда не останется сил смотреть на свет Божий...»
Минут двадцать сидела на снегу, и никто за это время ни прошёл мимо, ни проехал, если не считать одного грузовика, за рулём которого Надёжка узнала Фадеева сына, даже махнула ему, но тот то ли не заметил, то ли не захотел остановиться... «Ладно, бог с тобой, – подумала Надёжка о Евгении, – никогда ты знаться со мной не хотел, а теперь – тем более... Да я особенно и не навязываюсь!» На снегу она чуток отдышалась, и сердце вроде бы успокоилось и словно пропало, не стало заметным. Только почему-то по-прежнему дрожали руки, словно с самого утра она поднимала неподъёмную тяжесть. А когда, немного замёрзнув, поднялась со снега, то мешок действительно показался неподъёмным. И ничего не могла понять: что это с ней, почему нетяжёлая посылка оказалась не под силу?! Вот чудеса-то?!
Несколько раз она пыталась взвалить мешок на плечо, но не удалось. Постояла-постояла и догадалась тащить мешок волоком. Лишь бы до большака дотянуть, а там машины туда-сюда бегают – кто-нибудь да сжалится, подвезёт. Но до большака дотащилась, а останавливаться никто не желал, хотя она несколько раз руку поднимала и смотрела во все глаза на шоферов. Да только быстро едут они, наверное, никто не заметил её взгляда... Правда, один было притормозил, но так и не остановился, наверное, ещё и подумал: «Зачем ради какой-то сумасшедшей останавливаться?!» Мол, сама дойдёт. А она от обиды даже захотела вернуться в Князево, чтобы потом, когда оклемается, попросить шофёра Лёшу Архипова подвезти: тот каждый день ведь в Пронск ездит по утрам. Чего же раньше-то не догадалась?! Тем более что его старший брат не стесняется, как только в кармане рубль появляется, – сразу к Фадею заглядывает. Хотя кто же знал, что всё так сегодня обернётся.
За размышлениями Надёжка не заметила, как дошла до Пушкарской слободы, где, вдобавок ко всему, ещё и стыд навалился, потому что редко кто не знал её в Пушкарской, разве только приезжие. Она даже воротник подняла, чтобы хорониться, а от встречных людей отворачивалась, делала вид, что полезла за чем-то в карман... Почти до магазина дошла, когда увидела отъезжавшего Пахома Баркова, и растерялась: сперва хотела попросить, чтобы подвёз, а потом вдруг совсем стыд заел – ведь обязательно Фадею расскажет, как мешок волокла. И облегчённо вздохнула, когда он почти проехал мимо, но в последний момент всё-таки остановился. Даже с саней сошёл, удивился:
– Ты чего это, девка?
– Да вот, на почту тащусь... – доложила Надёжка и, будто девчонка, разревелась от накопившейся обиды, от неожиданного участия. – Рука развилась – мешок с посылкой не подниму... Как ты меня узнал-то?
– Пальто зелёное приметил да воротник молодёжный из крота! Так что садись – подвезу!
– Из-за меня назад поедешь?!
– Для другой не поехал бы, а для тебя – без разговоров!
– Так мне ещё надо в Дом быта зайти да в универмаг...
– Подожду...
– Правда?!
Ни слова более не говоря, Пахом подхватил Надёжкин мешок, наполовину истёртый, и удивлённо покачал головой:
– Это надо так умудриться! Чего с рукой-то?
– Одна искалеченная, будто не знаешь, а другая устарела... Да и пора ей устареть. Сколько она за свою жизнь мешков-то перетаскала – счёта нет. Да, видно, теперь относилась. Если так и дальше пойдёт, то скоро и ложка станет тяжела.
– Ложку-то мимо рта не пронесёшь... Уж на что у меня мать сколько лет лежала без движения, а как ложку-то увидит, так сразу пальцами одеяло царапать начинала... А насчёт этого самого – не переживай, все там будем... – указал он кнутовищем вверх и незлобно стеганул мерина.
Пахом ещё о чем-то говорил, но Надёжка вдруг задремала, даже забылась коротким сном и ничего более не слышала, только почувствовала толчок:
– Вроде в Дом быта собиралась?!
– Бегу, бегу, – спохватилась она.
Быстро купила телогрейку, в универмаге подобрала сапоги. Правда, сорок четвёртого размера не оказалось, пришлось купить на размер больше, но велико – не мало, тем более когда речь идёт о сапогах: лишнюю портянку накрути и ходи себе на здоровье.
– Для кого стараешься-то? – всё-таки спросил Пахом, когда она вышла из магазина с сапогами.
Хотела правду сказать, но в последний момент всё-таки придумала:
– Сашка просил...
– В Скопине сапог, что ли, нет?
– А кто его знает... Наверное, шахтёры расхватали. Они ведь круглый год в сапогах шлындают, – отговорилась она и сменила разговор: – Ну, Пахом, если ещё и до почты отвезёшь, то быть тебе сегодня героем!
– Куда же деваться... – улыбнулся тот, а Надёжка тоже улыбнулась, радуясь скорому окончанию дела, которое так плохо начиналось и так удачно заканчивалось.
Хотя огорчило, что на почте пол-окорока ветчины вернули.
– Милка, я ведь так старалась, добрые люди помогали, а ты такую страсть отбузовала! – всё-таки укорила Надёжка молоденькую ротастенькую бабёнку, принимавшую посылку.
– Положено принимать посылки до десяти килограммов весом – я и принимаю, а если у кого сверх того – извините. Это не моя прихоть... А посылки-то надо дома взвешивать да крышки прибивать!
– Да ведь если бы всё под рукой было, а то пришлось на ходу посылку-то собирать. Уж не ругайся на меня, дочка!
– Не ругаюсь я, не ругаюсь, только обидно становится за вас, матерей! Из последних сил выбиваетесь, а всё своих «детишек» подкармливаете. Ветчинкой, медком, чтобы, не дай бог, не отощали... Они бы вас так подкармливали!
– Не все одинаковые-то... Иные помогают... – начала оправдываться Надёжка, а самой почему-то сделалось стыдно, словно эта бабёнка давно всё знала о её детях.
– От них дождёшься... У меня старший брат такой же.
Надёжка вздохнула и ничего не стала более говорить, заплатила деньги за пересылку и вышла к Пахому, уткнувшемуся носом в полушубок.
– Что, замёрз? – спросила у него.
– Есть немного, – зашевелил посиневшими губами Барков, видно, радуясь, что можно возвращаться в Князево, поближе к тёплой печке.
– Тогда подожди ещё немного... – загадочно сказала она и отправилась в «горелый» гастроном. Вернулась быстро, и с четвертинкой: – Вот – погрейся!
– Ёх твою мах! – расплылся тот в улыбке.
– У меня и закусить есть... Ветчины вот отрежь. Ножик-то есть?
– Есть, есть – что за мужик без ножа!
Пахом соскочил с саней, достал из хлебного ящика буханку, отхватил от куска ветчины ломоть, порезал его помельче и, прежде чем присосаться к горлышку, нетерпеливо вздохнул:
– Дай тебе, девка, Бог здоровья!
Надёжка ничего не ответила, только подумала: «Бог-то, Бог, да только и сам не будь плох!»
После памятного путешествия в Пронск, Надёжка на несколько недель притихла и, вспоминая нежданную хворь, старалась беречься, потому что за это время вдруг поняла, что помощников в этом деле не сыскать. Тут уж, хочешь не хочешь, сама о себе думай, раз уж был первый звоночек. А то ведь правду говорят, что пока петух жареный в одно место не клюнет, то и знать никто ни о чём не желает, будто всю жизнь проживёт молодым. Это только в душе можно им остаться, да и то не у каждого получается, у иного душа ещё с детства склизнет. С виду-то вроде ничего человек, а ткнёшь – гниль внутри. И хорошо, если гниль наружу не растекается. Сам по себе терпеливо страдает, других желчью не поливает.
Как-то с Густей разговорилась и в разговоре вспомнили сноху Нюру. Вроде бы и живут не за тридевять земель, а всё кажется, что Нюра где-то далеко-далеко обитает, будто Городище стало каким-то недоступным местом, куда с первого раза и собраться-то трудно. Это, может, зимой туда прямой дороги нет, а летом-то кто мешает в гости сходить?! Ведь за полдня обернёшься. Но нет: то одно, то другое. А тут от кого-то в магазине услыхала, что в Городище давно никто не живёт – переселись в Скородню. Спросила у Фадея, а тот сам толком не знает. Только плечами пожал: «Надо у Шмачка спросить... Давно собирались лесхоз поближе к Пронску перевести». А Надёжка как услышала о Скородне, так и загорелась желанием повидать Нюру, потому что Скородня раскинулась на краю Пронска, за молокозаводом. Туда, поди, в любую метель дорогу чистят. После войны в тамошней дубраве летом устраивали массовые гулянья, а теперь вон что придумали: лесхоз открыть. И правильно. Потому как в Городище люди мучились, а не жили: ни магазина, ни школы, не говоря уж обо всём другом, а в Пронске-то всё под рукой.
Тревожные мысли только подстегнули. Она уточнила у почтальонки: действительно ли из Городища народ перебрался в Скородню? И когда убедилась, что слухи ходят не зря, то начала собирать гостинцы. Хотя особенно и собирать-то было нечего, потому что сразу решила, что подарит Нюре ненадёванную сиреневую кофту. Пусть и совестно дарить дарёное, но это всё равно лучше, чем ничего. А кофта зря лежит с прошлой осени, когда Володька привёз в подарок на день рождения. Кофта оказалось немного тесноватой, но не в этом была главная причина, почему она не надевала её – цвет сиреневый не нравился. Всю жизнь не любила она его, потому что всегда этот цвет напоминал холодные сумерки, и тогда почему-то на душе щемило, вспоминалась война, бессонные ночи и сиреневый лесной снег, сани с брёвнами... Помимо кофты, решила в подарок купить конфет к чаю. Набрала по двести граммов разных сортов: карамели лимонной, батончиков шоколадных соевых и настоящих шоколадных конфет по названию «Маска». А как всё приготовила, то собралась в ближайшие дни в Пронск, но потом всё-таки передумала и решила дождаться Нину, обычно приезжавшую на выходные, и тогда уж отправиться, не переживая о хозяйстве. Можно, конечно, подгадать, когда Фадей придёт с дежурства, но после дежурства он обычно отсыпается, да и не станет он корову доить, хоть убей – не станет, потому что ему корову подоить – всё равно что в юбке по селу пройти.
Продолжение здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Пронский Владимир
Главы из первой книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Главы из второй книги романа "Провинция слёз" читайте здесь
Рецензии на роман «Провинция слёз» читайте здесь и здесь Интервью с автором здесь