Тем временем в Петербурге в созданном Тайном комитете для следствия по делу о декабристах имя и стихи Пушкина всплывают в ходе допросов постоянно. Показания арестованных поэту, разумеется, известны не были. Тем разительней контраст его «линии поведения» перед лицом опасности. Друзьям в Петербург (через Жуковского) он наказывает: «Вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня».
«Подставлять» кого-либо он не желает. Он готов, не предаваясь романтическим жалобам, мужественно взглянуть в лицо новой эпохе. А отсутствие прямых официальных обвинений в свой адрес даже пробуждает у него надежду на освобождение (всё-таки он не член тайных обществ, его имя отсутствует в списках заговорщиков и, тем более, он не считает себя ответственным за их деятельность).
Опасения, безусловно, остаются, но, успокоившись и одумавшись, он решает начать хлопотать о своём возвращении. Единственный способ выйти на свободу, видится ему, — это напрямую обратиться к новому государю, не имевшему поводов сердиться и преследовать его, как прежний.
Каков человек Николай Павлович, ещё, собственно, никто не знал. В гвардии он был известен мелочной жестокостью, но за пределами казарм вниманием третий сын императора Павла I и императрицы Марии Феодоровны не пользовался. Что вполне объяснимо: дворянское общество видело наследником, по старшинству, Константина. Никто не знал ни мелкой мстительности Николая I, ни того, что унизительный страх, пережитый им в день восстания, не покинет его никогда. Тех минут и часов он не сумеет забыть, а потому и не сможет простить поверженных декабристов, которые на допросах пытались «защитить свои теории больше, чем свою голову». Страх 14 декабря станет «вечным проклятием» царя, взошедшего на престол ценой крови своих подданных.
Пушкинский оптимизм проистекал не только из веры в правду исторического развития и стремления к «шекспировской» объективности, но и из надежд на «великодушие молодого нашего царя», которому было всего-то 29 лет. Надеждами питалось и всеобщее ожидание сравнительно лёгких приговоров (со времён Елизаветы Петровны смертная казнь не применялась, исключения — Пугачёв и Мирович). Надежды давали сама многочисленность обвиняемых, их принадлежность к лучшим семьям России и то, что на Руси всегда ценилось превыше всего, — высокие связи, наконец, явное сочувствие их делу многих влиятельных лиц. Всё это позволяло ожидать, что торжествующий царь проявит милость: по случаю своей коронации объявит широкую амнистию и смягчение наказаний. Даже Пестель, делавший на следствии убийственно откровенные признания, полагал, что мерой наказания станет разжалование его в солдаты.
Боюсь, нашему сознанию трудно воспринять состояние Пушкина в тиши уединения села Михайловского на протяжении десяти месяцев того периода. С минуты, когда он получил пущинское письмо, извещавшее его, что час перемен настал. И до ночи с 3 на 4 сентября следующего года, когда офицер-фельдъегерь вручил ему в Михайловском бумагу с высочайшим повелением прибыть в Петербург: «ехать в своём экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря». Именно так предписывал документ, по сути и духу очень «по-русски» передававший характер отношения власти с людьми. Как справедливо заметит спустя полтора столетия Юрий Дружников, имея на то полное основание, «свободно, под надзором» — «такое типично русское словосочетание», где «обе части — почти синонимы». Кому-то покажется игрой слов, а в действительности — одна из особенностей национального мироощущения, которое одни находят нормой, другие — национальной трагедией.
Десять месяцев полной неопределённости, когда всё не то что неоднозначно, всё жутко перепутано, сплетено, кругом немереное количество туго завязанных узелков и оборванных нитей. За что браться, проснувшись и не ведая, что день тебе принесёт, — одному Богу известно. Это один из самых драматических периодов в жизни Пушкина.
Надеяться — на что? Гнать мысль об ужасном — каком именно? Верить в чудо — откуда? Ждать спасения — для кого? Хвататься за соломинку — за какую именно?
Заговор и мятеж друзей-декабристов лишь усложнил и без того нелёгкую судьбу Пушкина. Ему трудно отрешиться от тревожной мысли: каким будет финал этой драмы? А рядом пульсирует естественное беспокойство: чем она обернётся для него самого?
В один из первых дней января почтой доставят в Тригорское газеты за 29 декабря минувшего года. Среди них «Русский инвалид», где впервые публикуется подробное (по сравнению с предыдущими короткими сообщениями) изложение «происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года». Названы «главные виновные», среди которых Рылеев, Бестужевы, Пущин, Кюхельбекер (его ещё не схватили и пока считают погибшим). И рядом «Северная пчела» (от того же 29 декабря), а там объявление, что завтра, 30-го, в Петербурге поступит в продажу новая книга — «Стихотворения Александра Пушкина». И как быть в такой ситуации: радоваться книге или чертыхаться, что не ко времени она?
Но именно эти дни, когда всё, что называется, висит на волоске, — время напряжённой творческой активности, поэтического всплеска. Ну, никуда от этого не деться, лучше в работу уйти с головой, чтобы она меньше болела происходящим. 3-го января окончена Глава четвёртая «Евгения Онегина». На следующий же день начата Глава пятая романа (она будет писаться до 22 ноября).
«Для роздыха» пишутся шутливые стихи о предпочтении, которое он с некоторых пор отдаёт вину бордо по сравнению с шампанским «Аи». А мысли уже забегают вперёд: задуманы «Скупой рыцарь» и «Моцарт и Сальери».
Кто-то спросит: как он может, когда над его друзьями навис Дамоклов меч? А он не волен по-другому. И в этой творческой работе его спасение.
И письма, письма… Правда, преимущественно в одну сторону. Из письма в письмо одно и то же: «Батюшки, помогите». Он даже готов «встать в угол и попросить прощение»:
«Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости».
То ли себя уговаривает, то ли друзей, кому письма адресованы, то ли тех, кому надлежит их читать по должности. То ли всех сразу.
В апреле выходит рескрипт Николая I, согласно которому от всех находящихся в службе и отставных чиновников, а также от неслужащих дворян должна быть взята подписка о непринадлежности к тайным обществам в прошлом и обязательство к таковым не принадлежать в будущем.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—235) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Эссе 153. Последний прижизненный словесный портрет Пушкина
Эссе 154. Симптомы к тому времени уже воспринимались Пушкиным как приближение жуткого рубежа