Конечно, мы все изучали "Войну и мир" в школе, однако, большой объём и неверно расставленные преподавателями акценты вызывали у многих антипатию. К тому же школьники не имели жизненного опыта, а посему действия и поступки многих лиц не производили на подростков должного впечатления.
Девочкам не были интересны батальные сцены, тем более в таких красках и подробностях, а мальчики едва понимали женские переживания, так детально описанные писателем.
В общем, это произведение – не для школьной программы. Больше отвращения и, как следствие, непонимание.
Лев Николаевич Толстой, возможно, как никто до него (а, вполне возможно, что и после) не знал так русской армии, поскольку граф был участником Кавказской войны, Дунайской кампании и героической Севастопольской обороны. Совершил поступок - имея право на почетнейший Георгиевский крест за храбрость, «уступил» его сослуживцу-солдату, как дающий пожизненную пенсию.
Служба в армии для него в итоге не сложилась. Так хорошо начавшаяся карьера была испорчена написанием нескольких сатирических песен, стилизованных под солдатские. Одна из этих песен была посвящена неудаче во время сражения у речки Чёрной 4-го августа 1855 года, когда генерал Реад, неправильно поняв приказание главнокомандующего, атаковал Федюхины высоты. Песня под названием «Как четвёртого числа, нас нелёгкая несла горы отбирать», задевавшая целый ряд важных генералов, имела огромный успех. За неё Льву Николаевичу пришлось держать ответ перед помощником начальника штаба А. А. Якимахом.
В результате – отправка «от фрунта» в Петербург, где писателя ждало прикомандирование к столичному ракетному заведению, что означало закат военной карьеры.
В дальнейшем Лев Толстой прославился и как пацифист, что было вызвано его отвращением к военной службе и к войне в частности. Граф известен как автор статьи «Одумайтесь!», написанной после начала русско-японской войны и растиражированной во многих странах и переведённая на многие языки.
«… Опять война. Опять никому не нужные, ничем не вызванные страдания, опять ложь, опять всеобщее одурение, озверение людей…»
Антивоенные мысли Толстого можно уловить в самом начале произведения - они вложены в уста маленькой княгини и княжны Марьи.
Но сейчас я хочу обратить внимание больше на другой момент. Повторюсь – вряд ли женщины уделяли этой сцене столько же внимания, сколько, например, Наташе Ростовой. Скорее всего, описанное просто было пропущено или прошло незамеченным. Я понимаю… Но для меня лично и моей темы эта сцена крайне важна.
Вторая часть «Войны и мира» начинается с повествования о подготовке русских войск к Аустерлицкому сражению.
«…В октябре 1805 года русские войска занимали села и города эрцгерцогства Австрийского, и еще новые полки приходили из России, и, отягощая постоем жителей, располагались у крепости Браунау. В Браунау была главная квартира Главнокомандующего Кутузова…»
Последний, выступавший против соединения с войсками австрийского генерала Мака, решил схитрить и в числе «прочих доказательств своего мнения» намеревался показать прибывшему в Браунау члену гофкригсрата русские войска в том «печальном положении», в котором они приходили из России.
«… С этой целью он и хотел выехать навстречу полку, так что, чем хуже было бы положение полка, тем приятнее было бы это Главнокомандующему…»
Приказ Кутузова из Браунау о том, что Главнокомандующий будет смотреть полк на походе, застало офицеров врасплох. Подчинённые же об этих хитроумных задумках Кутузова ничего не знали и, решив, что «всегда лучше перекланяться, чем недокланяться», полковые командиры решили представить полк в самом наилучшем виде, при полном параде. Не ударять же в грязь лицом! Иными словами, пытались реализовать план Главнокомандующего с точностью «до наоборот».
В результате
«… солдаты, после тридцативёрстного перехода, не смыкали глаз, всю ночь чинились, чистились: адъютанты и ротные рассчитывали, отчисляли; и к утру полк, вместо растянутой беспорядочной толпы, какою он был накануне на последнем переходе, представлял стройную массу двух тысяч людей, из которых каждый знал свое место, свое дело, из которых на каждом каждая пуговка и ремешок были на своем месте и блестели чистотой. Не только наружное было исправно, но ежели бы угодно было главнокомандующему заглянуть под мундиры, то на каждом он увидел бы одинаково чистую рубаху и в каждом ранце нашел бы узаконенное число вещей, «шильце и мыльце», как говорят солдаты. Было только одно обстоятельство, насчет которого никто не мог быть спокоен. Это была обувь. Больше чем у половины людей сапоги были разбиты. Но недостаток этот происходил не от вины полкового командира, так как, несмотря на неоднократные требования, ему не был отпущен товар от австрийского ведомства, а полк прошел тысячу вёрст…».
Незадолго до прибытия Кутузова в полк пожаловал адъютант и, на всякий случай, продублировал приказ Главнокомандующего – «подтвердить полковому командиру то, что было сказано неясно во вчерашнем приказе». Оказалось, естественно, что офицеры на местах просто «перебдели» и надо было срочно исправлять ситуацию.
В результате вся та чёртова работа, которой солдаты занимались всю ночь (!) пошла насмарку! И всё приходилось переделывать.
«…Ротные командиры разбежались по ротам, фельдфебели засуетились (шинели были не совсем исправны), и в то же мгновение заколыхались, растянулись и говором загудели прежде правильные, молчаливые четвероугольники. Со всех сторон отбегали и подбегали солдаты, подкидывали сзади плечом, через голову перетаскивали ранцы, снимали шинели и, высоко поднимая руки, втягивали их в рукава.
Через полчаса все опять пришло в прежний порядок, только четвероугольники сделались серыми из черных…».
Печально было другое. Желание видеть в строю единую, серую, однообразную массу, угодить начальству, было превыше боевой подготовки, что и показал следующий момент с Долоховым. Разжалованный в солдаты за дурацкую выходку офицер стоял в строю, резко выделяясь на фоне остальных. Пристальный взгляд генерала сразу же выхватил эту отличную фигуру:
«… — Вы скоро людей в сарафаны нарядите? Это что? — крикнул полковой командир, выдвигая нижнюю челюсть и указывая в рядах 3-й роты на солдата в шинели цвета фабричного сукна, отличавшегося от других шинелей. — Сами где находились? Ожидается главнокомандующий, а вы отходите от своего места? А?.. Я вас научу, как на смотр людей в казакины одевать!.. А?...»
Я сразу же вспоминал «снежные кантики», которые нужно было «квадратить» в гарнизонах, ради однообразия и удовлетворения высокого начальства, а также аккуратно подстриженные затылки. В армии всё должно было быть однообразно и ситуация с течением времени (а между описанным Толстым и современностью прошло без малого 200 лет). «Кантик» - это заповедное слово, рождённое в СССР, применяемое для обозначения прямых линий и используемое, когда нужно было оценить «идеальность» заправки кроватей. Абсолютная дурацкость этой затеи была налицо и вошла во все армейские истории и анекдоты.
Идиотизм ситуации с Долоховым был в другом. Находиться в строю в отличной ото всех остальных шинели ему … разрешил сам командир полка, который в этот момент орал на своего подчинённого, распекая за невыполнение приказа!
«…— Ну, что ж вы молчите? Кто у вас там в венгерца наряжен? — строго шутил полковой командир.
— Ваше превосходительство...
— Ну, что «ваше превосходительство?» Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! А что ваше превосходительство — никому не известно.
— Ваше превосходительство, это Долохов, разжалованный... — сказал тихо капитан.
— Что, он в фельдмаршалы разжалован, что ли, или в солдаты? А солдат, так должен быть одет, как все, по форме.
— Ваше превосходительство, вы сами разрешили ему походом.
— Разрешил? Разрешил? Вот вы всегда так, молодые люди, — сказал полковой командир, остывая несколько. — Разрешил? Вам что-нибудь скажешь, а вы и... — Полковой командир помолчал. — Вам что-нибудь скажешь, а вы и... Что? — сказал он, снова раздражаясь. — Извольте одеть людей прилично...».
****
В чему это я всё?
Показуха на Руси – дело неистребимое (а армейская и подавно) и Толстой сознательно уделяет этому целую главу! Однако всё так красочно описанное великим писателем абсолютно не смешно для тех, кто служил в армии или хотя бы имел какие-либо контакты с генералами.
Сначала - прогнивший царский режим, затем сменившая его светлая власть трудового народа, после - либеральная демократия; вехи менялись, а армия, как и прежде при царе-батюшке оставалась такой же незыблемой в своих трудовых буднях! Как будто и не было смены эпох, разве что зуботычины от офицеров ушли в прошлое.
Честно скажу – я не знаю, для кого 160 лет назад написал наш великий русский писатель эти строки? Как указывал выше, в школьные годы все просто пропускали эту сцену «мимо ушей», а после – и подавно! Для системы образования она ровным счётом не играла никакой роли. Так, например, в знаменитой оскароносной киноэпопее С.Бондарчука ей просто не нашлось места. Незачем!
Возможно, оставили на суд и совесть тех, кто уже обладал жизненным опытом. А там – сиди себе молча и читай!