Из памятных записок Михаила Михайловича Евреинова
Из найденной мной записной книжки (рассказчику 86 лет) привожу сказание об иконе Пресвятой Богородицы, неизвестного наименования, находящейся в нашем доме с 1743 года по следующему случаю. Родная бабка моя, Евдокия Ивановна Евреинова, была очень дружна с графиней Маврой Егоровной Шуваловой, так что не проходило дня, чтобы они между собою не виделись.
Однажды бабушка приезжает к графине и тотчас обращает взор свой на находившуюся на окне икону, которую она в ту ночь, точь в точь, видела во сне. Она спрашивает графиню, "от кого она ее получила?". Та отвечает, что "только что перед её приездом ей принес эту икону неизвестный ей монах".
Бабушка пересказала ей свой сон, и графиня благословила ее сею иконою.
По возвращении домой бабушка благополучно разрешилась от бремени моим отцом Михаилом Яковлевичем 27 октября 1748 года, а вместе с тем миновалась и болезнь ее, которую признавали водяною. В признательность за милость Божью, она украсила икону сребропозлащенной ризой с короной из драгоценных камней.
Бабушка прожила до 9 октября 1767 года. Она погребена в придельном храме св. мучеников Адриана и Наталии что в Мещанской, и положена была у второго столба, имевшегося в придельном храме возле бывших перил, которые я помню; ныне столбы сии уничтожены и сделана одна большая арка. При сей переделке поднят был церковный пол, и оказался не только гроб ее в целости, но и бархат и галуны, которыми был обит гроб, не изменившимися.
Я начал помнить Михаила Федоровича Соймонова с 1795 года, когда он назначен был первоприсутствующим в московском опекунском совете. Особенно полюбил он меня, тогда еще ребенка, всякого рода доставлял мне утешения, учил играть на биллиарде и сам играл со мною, несмотря на свои старые лета. Пожелалось ему бывший при доме большой плодовитый сад устроить во вкусе английских садов, для чего приступлено было к срубке всех дерев, но когда он узнал, что одно дерево посажено было мною, то запретил до него прикасаться.
Императрица Мария Фёдоровна особенно милостиво расположена была к Михаилу Федоровичу, не пропускала ни одной почты, чтобы не писать к нему, особенное показывала ему внимание и, сберегая его здоровье, часто присылала ему своей работы теплые носочки.
Когда я начал приходить в возраст, Михаил Федорович не переставал заботиться о поступлении моем на службу и обратился с просьбою к бывшему тогда вице-канцлеру князю Александру Борисовичу Куракину, с которым он был дружен, об определении меня юнкером в Архив иностранной колегии, что князем было тотчас исполнено. Это было в 1801 году.
В это же время прибыл император Александр 1-й в Москву для коронования. С ним прибыли вся августейшая фамилия и весь двор, также и вице-канцлер князь Куракин. Мне надобно было, как вновь поступившему, представиться ему, для чего назначен был день. Прибыв в его великолепный дом, я нашел гостиную его уже наполненную лицами, которые должны были ему представляться, и многими знатными особами, дожидавшимися его выхода.
В то же время приехал к нему и Михаил Федорович, о котором пошли доложить князю. Увидев меня, Михаил Федорович подошел ко мне поговорить и сказал, что он меня сам представит князю. Тотчас его пригласили в кабинет; долго они там беседовали, а прочие все оставались в гостиной. Наконец, обе половинки дверей отворились, и князь с Михаилом Федоровичем появились.
Так как я стоял близко сих дверей, то вице-канцлер к первому ко мне обратился, а Михаил Фёдорович меня ему представил. Князь наговорил мне множество приятных слов, как он обыкновенно делал тому, кто к нему приближался, потом подходил ко всем, и каждому какое-нибудь приятное и ласковое слово говорил.
Нелишним считаю упомянуть о том костюме, в котором он был. На нем был французский кафтан из серебряного глазета, шитый золотом; он был в башмаках и шелковых чулках, с пудрою на прическе, во всех орденах, украшенных бриллиантами. Обошед всех, он направился к своему крыльцу, к которому подвезена уже была его золотая семи-стекольная карета, заложенная цугом с шорами; лакеи его были в богатых ливреях, и только что он успел в нее сесть, один из лакеев громко возгласил: - Во дворец!
Лейб-кучер хлопнул бичом, и только мы его и видели.
Михаил Фёдорович после сего недолго оставался в живых: в 1804 году октября 17 дня он скончался. Вечная ему память, которая о добрых людях надолго остается. Он погребен в Серпухове, в Высоцком монастыре, где весь род их погребается.
Николай Васильевич Постников всегда отличался добрыми свойствами и был приятным собеседником; вместе с сим в некоторых случаях отличался и оригинальностями, о которых хочу здесь упомянуть, также и об его наружности. Росту был он высокого, волосы у него были серо-седые, всегда зачесанные вверх. Ему было гораздо за семьдесят лет, но был он бодр и неутомим, носил всегда виц-мундир человеколюбивого общества, жил в собственном доме возле самого Донского монастыря; но, не смотря на отдаленность от центра города, редко можно было его застать дома.
Как-то случилось мне к нему приехать. Жена его, очень умная дама, Федосья Степановна, рожденная Карнович, встретила меня такими словами: - Скажите мне, батюшка, не знаете ли вы что-нибудь о моем Николае Васильевиче? На что я отвечал ей, что "она меня своим вопросом удивила: живя с ним вместе, спрашивает меня о своем супруге", на что она мне сказала, что "тут ничего нет удивительного, потому что больше месяца его не видела, и вот по какой причине.
Она по слабости своего здоровья раньше 11 часов не просыпается, а Николай Васильевич в 9 часов уезжает из дома; она в 10-м часу ложится спать, а он прежде 2-х часов никогда не возвращается домой".
При сем надобно сказать, что он боялся ездить на неизвестных ему лошадях, ездил на своей лошади, которой считалось около 20 лет, и кучером, которого звали Аркадием и о котором он всегда так отзывался: "Аркадий-то у меня куда как глуп"; а между тем, ехавши с ним шагом во всю дорогу, не переставал с ним разговаривать.
Однажды, возвращаясь из английского клуба домой поздно ночью, заметил он идущего человека и обратился с вопросом к своему Аркадию: - Скажи, пожалуйста, что это за человек идет в два часа ночи? Это что-то подозрительно; зачем человеку в таком часу идти? Вот, например мы с тобою едем по делу, возвращаемся из клуба домой, а он-то куда может теперь шествовать?
Аркадий отвечал, что "он, может быть, послан в аптеку". - Ну вот, по крайней мере, ты мне сказал "какой-нибудь резон", а то ведь ты иногда, такое отвечаешь, что ничего не разберешь.
Сказывал он мне однажды, что "ему желательно очень съездить в Петербург, в котором давно не был", на что я ему отвечал: - Это очень хорошо, только к нам скорее возвращайтесь. "Скоро-то я возвратиться не могу, потому что я ведь иначе не поеду, как в дрожках на своей лошади; за мной вслед поедет кибитка с постелью, в которой я буду ночевать, и третья лошадь с телегой для моей прислуги".
Ha ciе я сказал: "С тех пор как Петербург построился, можно смело поручиться, что никто подобным образом не въезжал в Петербург". Но желания сего не привелось ему исполнить.
Еще был с ним забавный случай. Во время пребывания Государя Императора в Москве, был у князя Сергея Михайловича Голицына бал, на который был приглашен и Постников. Следовало быть в чулках и башмаках; а как я выше сказал, что он иначе не мог ездить как на своей лошади, то он, подъезжая к крыльцу, которое всё было освещено и так как странно бы было подъехать на такой кляче, употребил тут "некоторую хитрость": слезая с дрожек, начал бранить своего кучера и говорить:
"Ведь экая ты бестия, как можно было нанять такую карету, которая сломалась и не могла меня сюда довести! Хорошо еще, что погода хорошая, что я не запачкался и мне можно взойти, а то бы ты меня осрамил. Отъезжай, дурак, поскорей!".
Увидев меня на другой день, он рассказывал мне, как он вчера был напуган. "Еду я мимо губернского правления и вижу, что туда везут кого-то в карете, окруженной полицейскими чиновниками. Спрашиваю, "кого это привезли?". Мне отвечают: "г. Елагина для освидетельствования, точно ли у него мозги перевернулись". Его я нередко встречал в английском клубе и думаю: "дай взойду, чтобы увидеть эту процедуру, которой не случалось видеть".
Я взошел в комнату, находящуюся перед присутствием, и поместился у стеклянных дверей, ведущих в присутствие. На беду мою Елагин сквозь стекла увидел меня вдруг и закричал: - Ба! Знакомый, на выручку! Я так испугался, что опрометью бросился к лестнице, все через две ступеньки шагал и не помню, как выкатился, как я себе головы не расшиб. Вот какие случаи встречаются!".
Большой охотник он был ездить по гостям. Накануне моих именин говорю я ему: - Очень бы желал вас попросить завтра к себе на вечер, но совещусь вас звать, потому что с Мещанской улицы (на которой я жил) как-то вам ночью возвращаться к Донскому монастырю! На мои слова он только перекрестился и сказал: - К Михаилу-то Михайловичу я не поеду! Этого нельзя и думать; я непременно буду. По сему случаю я уговорил его остаться ночевать у меня.
Однажды, по окончании присутствия в комитете, приглашал я его сесть вместе в мои сани, уверяя его, что у меня лошадь самая смирная. Он было и решился на ciе, но прежде пожелал к ней подойти, и вдруг говорит: - Ни за что на свете! Она так на меня правым глазом взглянула, что я не решаюсь сесть.
Я уверял его, что, "она потому взглянула на вас правым глазом, что вы к ней подошли с правой стороны". Со всем тем не мог я его уговорить.
Был он у обедни в домовой церкви у митрополита. Митрополит сам служил, и после обедни все знакомые к нему взошли. Между ними был какой-то приезжий из Петербурга, с которым митрополит разговаривал, а Николай Васильевич сидел дальше; только вдруг встает со своего места, подходит к митрополиту и говорит ему:
"Моя Федосья Степановна просила меня испросить для нее благословение". Митрополит тотчас встал и благословил его; через четверть часа опять Николай Васильевич подходит к нему и говорит: "Дочери мои, Софья и Авдотья Николаевны, также просят вашего благословения". Митрополит отвечал только: Успокойтесь!
В начале нынешнего столетия жила в Москве, в собственном доме, на Большой Дмитровке, ветхая деньми Матрена Павловна Салтыкова, рожденная Балк, вдова известного при дворе Сергея Васильевича Салтыкова. Она отличалась богомольем: не бывало праздника в какой-либо церкви, в которую бы она непременно не являлась.
По усердию своему она украшала церкви: в церкви Спаса за Золотой решеткой устроен был ею иконостас из серебра, другой такой же в церкви "Утоли моя печали"; в Троицкой лавре сделаны были серебряный царские двери; к образу Св. Троицы устроены ею кованые серебряные занавесы и такой же подсвечник к гробнице Преподобного Сергия. Но как все сии вещи не отличались изящностью работы, то после ее кончины они были переделаны лучшими художниками.
Все сии приношения делались не из тщеславия, а от ее усердия. Всего замечательнее был её экипаж. Сначала, он был, как следует, "в большом порядке"; всегда езжала она в четвероместной коляске, запряженной цугом в шорах, с двумя форейторами и гремя лакеями, в ливреях жёлтого цвета, соответственно гербу фамилии Салтыковых.
Но как время все истребляет, особенно когда не обращают на то внимания, то и экипаж ее до того обветшал, что наконец он сделался забавою для народа.
На лейб-кучере и лакеях французского покроя ливреи кой-как еще сохранялись, но на форейторах до того изветшали, что бестолковый управляющий ее домом для них сделал из толстого жёлтого сукна армяки со стоячими воротниками; шоры пришли в такую ветхость, что принуждены были их связывать веревками; коренная лошадь (ей было около 30 лет) была до того седлиста, что народ, собиравшийся смотреть на экипаж, толковал: "кто это так искусно умел у ней вырезать спину, что она может еще возить"; к лейб-кучеру беспрестанно обращались с вопросами: "чей это экипаж", что ему надоедало. Он по большей части отмалчивался, а иногда выйдет из терпения и закричит: - Салтыковой, собака!
Когда Матрена Павловна, сопровождаемая всегда жившею у нее компаньонкой, входила в церковь, поддерживаемая двумя лакеями, с молитвенником в руках, то третий лакей, всегда ей предшествовавший, для распространения пути, нашивал в руках большую зелёного воска свечу собственного изделия и ставил ее пред образом празднуемого святого.
У некоторых вельмож к тому времени (здесь до 1807) еще оставались парадные кареты, как- то: у обер-камергера князя А. М. Голицына и у графа И. А. Остермана, которыми они ссужали невест в церковь к венцу.
У кареты графа Остермана обыкновенно шли по сторонам кареты два гайдука и чтобы они казались еще выше, то одеты были в длинные плащи, имея на голове шапки, очень высокие, формой похожие на "сахарные головы". Князь Александр Борисович Куракин долго еще продолжал выезжать в парадной карете.
Рассказывают, что ему случилось как-то ехать мимо развода, на котором находился император Павел, который, увидев его во всём параде, закричал:
- Господа офицеры, снимайте шляпы, Иверскую везут!
Другие публикации:
- Исторические зарисовки из русской жизни в портретах некоторых лиц (Румянцев, Загряжская, Нарышкин, Муравьев)
- Превосходнее Рождественской службы ничего не было и нет (Из "Записок" С. П. Жихарева (декабрь, 1805 г.))
- Общее состояние империи на 1819 год (масоны, глобусы, уничтожение рабства, Милорадович и др. Из письма князя П. М. Волконского графу А. П. Тормасову (1819))