Прежде своего президентства Джонс Адамс (здесь 6-й президент Северо-Американских Штатов) был послан в 1809 году в Россию и был первым представителем Северо-Американских штатов при Русском правительстве.
Выехав из Бостона 5 августа 1809 года, Адамс прибыл в Петербург после 75-дневнего плавания и принят был при Русском Дворе с большим благоволением. Русский Двор был очень доволен назначением постоянного резидента от Американской республики, и причина этого удовольствия была высказана Адамсу канцлером гр. Румянцевым (Николай Петрович) в интимном разговоре:
Великобританские претензии на морское владычество и пренебрежение к правам других наций заставляют их, и в особенности Россию, желать, чтобы еще иная великая торговая нация утвердилась в соперничестве с Англией. Такая именно нация - Северо-Американские Штаты; всячески поддерживать ее и помогать ей есть дело величайшего интереса для России, тем более, что как той, так и другой державе, по взаимному их положению, не предстоит решительно никакой опасности друг от друга.
Франция была в эту пору наверху могущества, и Русский Двор выказывал желание вступить в тесный союз с нею. Адамс приводит несколько случаев, в которых выражалась исключительная внимательность к французскому послу Коленкуру. Так, на одном придворном бале все иностранные министры с большим вниманием ждали, будут ли Императрица (Елизавета Алексеевна) и Великая Княжна Анна Павловна танцевать с австрийским послом (здесь Людвиг Лебцельтерн?).
Они не танцевали с ним, а с одним Коленкуром, и он один ужинал с ними за императорским столом. В другой раз, на официальном обеде у австрийского посланника, в день рождения австрийского императора, провозглашен был за него тост, и все гости встали; но еще, прежде чем успели они сесть, гр. Румянцев обратился к бывшему по другую сторону хозяина Коленкуру с тостом за здоровье французского императора.
Эти отношения вскоре, впрочем, изменились, и Адамсу пришлось выслушивать от канцлера совсем иные речи о Наполеоне. Однажды, когда Адамс стал выражать надежду на мир, канцлер закачал головой и сказал: Нет, это невозможное дело. Мир не в его натуре; он ни за что не успокоится. Я передам вам, между нами, что этот человек рассказал мне.
Я говорил с ним об испанских и португальских делах, и вот какие были его слова: Я должен все идти вперёд, не останавливаясь. А после Тильзитского мира, куда было мне идти? Разве только в Испанию. Я и пошел в Испанию потому, что кроме неё идти было некуда.
Но, за исключением приватных бесед и личных наблюдений, Адамс имел, по-видимому, скудные сведения о фактах внутренней и внешней политики, потому что не имел почти вовсе в распоряжении своем средств, которыми располагали другие дипломаты: республика давала своим представителям ничтожное содержание.
Адамс жил не только скромно, но и с нуждой, и даже не в состоянии был выезжать летом на дачу. Однажды в эту пору Государь встретил его на улице и спросил, отчего он остается в городе? Неужели от недостатка средств? Адамс с такою же откровенностью сознался в этом и услышал от Государя комплимент за благоразумную бережливость.
В "Записках" Массона (здесь Charles François Philibert Masson "Mémoires secrets sur la Russie") есть заметка о равнодушии знаменитого фельдмаршала Румянцева (Петр Александрович) к семейным связям: Он прожил свой век столько же эгоистом, как и философом, и приносил более чести званию воина-полководца, нежели семьянина. Он разрознился с женой и, подобно Лафонтену, сделался совершенно чуждым своей семье.
Один из его сыновей, окончив курс наук, приехал к отцу в армию, просить его о принятии на службу.
- Да вы-то кто такой? - спросил Румянцев.
- Сын ваш.
- А, а! Весьма приятно. Вы таки-выросли. После нескольких, столь же родительских, вопросов, молодой человек осведомился, где он может иметь свое помещение и что должен делать.
- А вы поищите, - отвечал отец, - поищите: у вас, верно, найдется здесь в лагере кто-нибудь знакомый, из офицеров. Вот и другая еще черта: сын его, Сергей Петрович, возвращаясь из своего посольства в Швеции (1794 г.), просил у Николая Ивановича Салтыкова рекомендательного о себе письма к отцу своему, чтоб ему представиться и быть хорошо принятым.
Ордена Аннинский и Владимирский раздаются в России весьма щедро и не совсем разборчиво. Вы можете в Петербурге встретить множество пожалованных этими крестами молодых чиновников, которые прослужили не боле одного или полутора года. Особенно изобильно расточаются эти награды по ведомству водных сообщений, состоящему под управлением принца Петра Фридриха Георга Гольштейн-Ольденбургского, генерал-губернатора Тверского, Новгородского и Ярославского, который, впрочем, с большим достоинством начальствует этой частью, в качестве генерал-директора.
Стоит кому либо из его подчинённых, хотя бы простому писцу, сойти в воду по колено, при распоряжении работами на глазах принца: совершитель такого подвига может быть твердо уверенным в скором получении Владимирского креста.
Был такой случай: император Александр, встретивший как-то на Адмиралтейском бульваре очень еще молодого человека с этим орденом, спросил у юного кавалера, за что он получил крест; а тот, в смущении, отвечал: Не могу доподлинно доложить об этом Вашему Величеству; я всего только с год состою на службе.
Князь Д. И. Лобанов-Ростовский
В 1812 году главнокомандующим резервной армией был князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский. Он был очень небольшого роста, человек горячий до забывчивости. Главная квартира находилась в гор. Белице, Могилевской губернии. Получив Высочайшее повеление доставить на подводах к Калишу 17 тысяч войска, князь Лобанов, сделал распоряжение, чтобы собрать нужное количество подвод, и отправил Императору своего адъютанта Мансурова с донесением, что воля Его Величества будет немедленно исполнена.
На другой день является к нему исправник, докладывая, что Добрянка (раскольничья слобода) отказалась поставить подводы. Князь Лобанов пришел в ярость, затопал ногами, замахал кулаками, раскричался, и в пылу гнева крикнул: сжечь Добрянку!
Слушаю, - отвечал исправник и удалился. Прошло два-три дня, дело уладилось, войско отправлено. Является исправник. Князь Лобанов вспомнил о своей вспышке и уже боялся услыхать об исполнении безумного приказания.
- Ваше сиятельство! - сказал исправник, - я должен просить у вас прощения: я не мог исполнить вашего приказания, потому что не понял хорошенько, как угодно в. сиятельству сжечь Добрянку, с жителями или без жителей?
- Молодец ты! - сказал князь Лобанов, довольный находчивостью исправника. Исправник же, благодаря этому случаю, пользовался всегда особым расположением князя.
Князь Потёмкин не умел отказывать Наталье Кирилловне Загряжской. У нее жила мамзель, которая давала уроки музыки ее племяннице; в один день говорит она Наталье Кирилловне, что она хочет уехать из Петербурга, потому что летом все петербургские жители разъезжаются по дачам; не имея своего экипажа, она не может к ним ездить и не желает оставаться в праздности.
Наталья Кирилловна возражает ей, что этого нельзя сделать; тем или другим образом она должна у нее оставаться. В это время приезжает к ней Потемкин, и она говорит ему: - Как ты хочешь, Потемкин, а мамзель мою пристрой куда-нибудь.
- Ах, моя голубушка, сердечно рад; да что для нее сделать, право не знаю.
Что же, чрез несколько дней приписали эту мамзель к какому-то полку и дали ей жалованье.
Рассказывала она однажды, в каком находилась затруднительном положении. Каждый вторник привыкла я делать свои счеты и не успела их еще докончить, как докладывают, что императрица Мария Фёдоровна пожаловала; нечего делать, надобно было идти встречать ее. Спустя несколько времени, входит императрица Елизавета Алексеевна, посидев у меня немного встает и говорит мне: Как мне жаль Наталья Кирилловна, что я не могу долее у вас пробыть; спешу в Патриотический институт, где нынче назначен экзамен.
Тогда я сказала ей: Государыня, я думаю, никто никогда в таком затруднительном положении не находился, как я теперь. Ваше Величество осчастливили меня Вашим посещением, и я обязанностью считаю Вас провожать; каким же образом могу я это сделать тогда, как Императрица Ваша матушка у меня находится?
Императрица ее успокоила, что провожать ее никак не следует, потому что нельзя же ей оставить императрицу Марию Фёдоровну.
Обратилась однажды Загряжская к Сергею Михайловичу Голицыну, с которым была очень дружна: - Я знаю, что ты очень коротко знаком с Филаретом; не можешь ли ты к нему написать письмо об одной хорошо мне знакомой игуменье: близ ее монастыря протекает река, то нельзя ли от этой реки провести воду, чтобы она протекала ближе к монастырю?
Князь отвечал ей: - Помилуй, Наталья Кирилловна, можно ли мне писать к нему о подобных делах? Он подумает, что я помешался. - Я наперед знала, что ты мне откажешь; ты никогда для меня ничего не хочешь сделать. Ну, хорошо, по крайней мере, вот что сделай: скажи ты ему, чтоб он сам ко мне приехал; я сама буду его просить. Князь ей сказал: Ну, вот это другое дело, я его попрошу приехать.
Князь, увидав митрополита, говорит ему: Вы бы, когда заехали к Наталье Кирилловне. Тот отвечал ему, - кто такая Наталья Кирилловна? Я ее совсем не знаю. Князь сказал ему, что это весьма почтенная и всеми уважаемая дама, которую и Императрицы посещают.
Тогда митрополит сказал: - Хорошо, как-нибудь, возвращаясь из Синода, к ней заеду. Через несколько времени он это исполнил. Она, встречая его, говорит ему:
- У меня батюшка есть до вас просьба, и рассказывает ему всю историю об игуменье и о протекающей воде. Митрополит только и мог отговориться от ее просьбы, что, так как этот монастырь не в его епархии находится, то он ничего не может сделать. Не знаю, чем эта история кончилась (из рассказов М. М. Евреинова, директора училища для сирот).
Зимой 1811 года, Государь пожаловал Александру Львовичу Нарышкину великолепный Андреевский орден с бриллиантовыми украшениями, ценностно тысяч в тридцать рублей. Новопожалованный кавалер, вечно нуждавшийся в деньгах поспешил заложить этот орден в Ломбарде, как вслед затем при Дворе был объявлен какой-то большой праздник, на котором, разумеется, следовало непременно явиться в новой звезде.
Что тут делать и как выпутаться из затруднения? У Нарышкина в наличности ни гроша, по обычаю, а директор Ломбарда человек неумолимый и неспособный внять никаким красноречивым просьбам об отдаче ордена закладчику, хоть на четверть часа прежде уплаты всей ссуды.
Сказаться больным и принимать лекарство, представлялось в настоящем случае средством неловким, неудобным. Оставался один только возможный исход: прибегнуть к царскому камердинеру, у которого хранились две бриллиантовые звезды Государя; одна из них, новенькая, стоила 60 тысяч руб.
Нарышкин пускает в ход всевозможные убеждения, просьбы, любезности и, после продолжительных переговоров, склоняет камердинера дать ему, Нарышкину, надеть новую звезду государеву, под клятвой, что он возвратит ее немедленно после праздника. Итак, в этой звезде Нарышкин является на бал.
По четырем крупным брильянтам, украшающим углы ордена, Император замечает в нем разительное сходство с собственною новою звездой, несколько раз всматривается в орден очень пристально и потом говорит Нарышкину.
- Вот странность, кузен: вы носите звезду точь-в-точь такую, какую я недавно получил от ювелира.
Нарышкин приходит в ужаснейшее смущение, теряясь в бессодержательных и несвязных фразах. Такое необыкновенное замешательство, в виду загадочно-тождественного сходства одного орденского знака с другим, сходства, признаваемого более и более, останавливает на себе сосредоточенное внимание Императора, который, наконец, высказывает с явною сухостью:
- Не знаю, кузен, ошибаюсь ли я, но скажу вам прямо: полагаю, что это именно моя звезда; сходство с нею просто поразительно. Ошеломленный, уничтоженный обер-камергер признается тогда во всей этой проделке, предавая себя вполне заслуженной каре и только испрашивая помилования чересчур податливому царскому камердинеру.
В изумлении от этой неожиданной развязки, благодушный и снисходительный Александр мгновенно смягчается: в нем стихает чувство справедливого негодования, и он милостиво отвечает кающемуся придворному:
Успокойтесь. Поступок ваш не настолько важен, чтоб я не умел его простить; однако ж, мне самому не приходится уже употреблять этот орден, а остается подарить его вам, с условием, чтобы я вперед не подвергался подобным заимствованием моих вещей.
Знаменитая трагическая актриса, мамзель Жорж (Georges, Маргарита Жозефина Веймер), блиставшая на сцене Петербургского французского театра (автор говорит, что она получала, будто бы, в Петербурге 60000 руб. годового содержания; а считая с царскими подарками, двумя бенефисами в Петербурге и двумя в Москве, она имела до 100000 руб. в год), ездила однажды в Москву, где в то время находилась русская сценическая знаменитость Семенова (Екатерина Семёновна). И та, и другая получили разрешение играть на Московском театре. Первый бенефис был Семеновой. Мамзель Жорж посылает ей 50 рублей, прося себе ложу в 3-м ярусе.
Через неделю спустя, шел бенефис и француженки. Семенова со своей стороны посылает ей 200 рублей и тоже просит ложу 3-го яруса, на что гордая артистка отвечала следующею запиской:
"Милостивая государыня! Если вы препроводили ко мне ваши двести рублей для того, чтоб судить о моем таланте, то я не нахожу слов, как вас благодарить и прилагаю к вашим деньгам еще 250 р., для раздачи бедным людям. Но если вы посылаете деньги эти мне в подарок, то извольте знать, что в Париже я имею у себя двести тысяч франков. Жорж".
Государь Император Николай Павлович
Однажды император Николай (Павлович), назначив свой выезд в Царское Село, повелел, чтобы никаких встреч ему не делалось. Железной дороги не было, шоссе еще не было открыто для публики, почему некоторые мосты были заложены.
Подъехав к одному мосту, Государь заметил чиновника, суетившегося возле моста. Подозвав его к себе и узнав, что это был исправник, Государь спросил: каким образом ты здесь, когда я приказал, чтобы не было мне никаких встреч?
- По личному усердию, Ваше Величество.
- За личное усердие на неделю на гауптвахту, сказал Государь.
Братья Беллинсгаузены
Интересно, что в России служили три родные брата Беллинсгаузены: первый адмирал Фаддей Фаддеевич, второй генерал Иван Иванович, третий действ. ст. сов. Федор Фёдорович, а отца их звали Карлом.
Конечно, это может случиться только в России и случилось следующим образом. Фаддей воспитывался в Морском Корпусе. - Как тебя зовут? - спрашивают его, при приеме: - Фаддеем. - А по отцу? Беллинсгаузен, не говоря по-русски, не понял вопроса.
Он подумал и повторил опять, - Фаддей. Пишите, - Фаддей Фаддеевич. И записали так. Иван определен был в первый Кадетский корпус. Совершенно также его возвеличали Ивановым, а третьего Федоровым. Так записаны были они в корпусах, так выпущены на службу, служили и умерли самозванцами.
Вот случай, характеризующий графа Михаила Николаевича Муравьева. А. С. Листовский вскоре, по окончании курса в университете, был назначен исправляющим должность советника самарской палаты государственных имуществ. По чину он еще не мог получить утверждение в этой должности.
Приехал в Самару министр государственных имуществ Муравьев. Сидит он в присутственной камере с полным составом Палаты и ревизует отделение Листовского.
- Медленность большая.
- Ваше в. превосходительство, я два месяца только управляю отделением.
- Надо больше заниматься, - говорит вяло Муравьев.
- Я занимаюсь восемнадцать часов в сутки, более не могу.
- Ну, можно и в праздник заняться, тем же тоном продолжает Муравьев.
- У меня праздников нет!
Муравьев замолчал, а по возвращении своем в столицу произвел А. С. Листовского в следующий чин и утвердил в должности.