Тот, кто думает, что жизнь в монастыре подразумевает лишь чтение молитв да бесконечные посты, глубоко ошибается. Служение Богу — это тяжкий труд и не каждый способен его с достоинством выполнять. Мария по сей день никак понять не может, как сумела все испытания пройти. Покрепче ее на тот свет отправлялись.
Жизнь в обители расписана по минутам. Немного свободного времени, так сказать «для себя» остается только по окончании утренней службы да перед сном. Но и эти минуты следует молиться. Порой хотелось ногами затопать да в голос закричать: сколько можно! От подобной вспышки гнева удерживал только страх наказания. Знала — оно жестоким будет, а ей своего победного часа дождаться требовалось. Склоняла низко голову и покорно делала все, что велено...
В принципе, всю свою жизнь от самого рождения Мария-Марфа только и делала, что подчинялась, пряча свое естество так глубоко, что порой даже боялась — не потеряла ли себя? За других инокинь сказать не берется, а вот за себя твердо знает — радости от монастырской жизни никогда не испытывала, пение молитв на клиросе ее не успокаивало, а во время поста только об одном думала — как бы поплотнее наесться! Одна, кажется, Леокадия ее кликали, увидев как постоянно рыдает, недоуменно воскликнула:
— Ну что ты так убиваешься, глупая? Где еще на земле такое место отыщется, чтобы Господь Бог среди смертных жил, А ангелы человека своими крылами от бед прикрывал? Как ты на жизнь роптать можешь, когда в нашей обители счастье обрела?
Марфа на нее гневно глянула, хотела отповедь дать, а увидев искренний и чистый взгляд, поняла — не поймет сестра. Верит всему, что говорит. Потому перекрестилась и привычно промолчала.
Не станешь же рассказывать, что от бесконечных «Господи, помилуй» выть хочется. После утренней трапезы все сестры и она вместе с ними расходились на послушание. Первое время, дабы гордыню смирить, матушка Нектария отправляла выполнять грязную работу — хлев чистить, навоз по огороду монастырскому разбросать, дрова колоть.
Несколько раз приходилось в мороз нужник чистить, но царская вдова не роптала. Даже радовалась. За тяжелым трудом все беды забывались. Улыбка младенца убиенного не чудилась, голос его ласковый не слышался…
За послушанием следовала литургия, новое послушание, дневная молитва, за которой опять шло очередное послушание и вечерняя трапеза. После чего приходило время вечерней службы и новому послушанию. За малым повечерием начиналось безмолвие, когда всем без исключения требовалось хранить молчание. Как только на небе зажигается первая звезда, все расходились по кельям.
Свободное время полагалось посвящать духовным занятиям: чтению и молитвам. Потом она как-то незаметно научилась делать вид, что молится, а сама тем временем о своем думала. Представляла, как сынок подрос, вместе с ней солнцу улыбается. Прежде царевич любил на небо смотреть да ладошкой глазки прикрывать. Еще обожал повторять сладким голоском:
— Я матушку люблю!
И при этом лукаво в ее сторону посматривать, наблюдая на реакцией. Ну как не зарыдать от подобных воспоминаний?! Однако приходилось сдерживать себя, дабы не дать возможности смеяться над собой. Марфа-Мария многому научилась в обители. Теперь понимает — познай сию философию ранее, ее жизнь в миру совсем иначе бы сложилось... Да что об этом сейчас говорить... Прошлого не вернуть.
Как мало человеку надо! Вот сейчас она, грешная, радуется, что в Воскресенском женском монастыре, где сейчас проживает, полагается три трапезы. В тех же, где прежде обитала, кормиться только два раза позволялось, да и то с оглядкой. Ибо чревоугодие, как известно, страшный смертный грех!
Впрочем, матушки-игуменьи да кроткие сестры во Христе все страшным грехом считали и разными муками адскими запугивали. Надо признать, геенна огненная в этом списке не самым лютым наказанием считалась.
Попробуй только на исповеди признайся, что яйцо куриное отведать мечтается или куриного крылышка погрызть, сразу сто земных поклонов целую неделю отвешивать придется да лицом к стене во время обеда на коленях в углу стоять и одной водой питаться. А уж коли на исповеди скажешь, что во сне пряник отведала, даже представить страшно, какое наказание последует. Стоит ли говорить, что полнота и округлость форм враз исчезла. Тело как-то незаметно усохло, кожа натянулась, тонкой стала, почти прозрачной.
Марьюшка порой про себя посмеивалась — царь Федор Иоаннович и приемник его Борис Федорович специально выбирали обители со строгим распорядком. Видать боялись, что кто-нибудь из знатных бояр, тех, кому царский указ не указ, решится похитить красавицу-монахиню. Умом понимала — подобное никогда не случится. Но сердце птицей в груди билось, когда подобное думалось.
Порой перед сном представлялось: подъедет к обители вооруженный отряд, застучит в обитые тяжелым металлом врата добрый молодец так похожий на любимого Феофана. Рухнут запоры, а она к спасителю сама в седло запрыгнет и унесутся они навстречу новой жизни. Естественно об этом никому не говорила. Понимала, прознает кто, конец придет. Тут не просто схимна будет. Живьем в стене монастырской замуруют или просто кормить перестанут.
Твердо ведала, пусть и за высокими стенами, но находится под неусыпным наблюдением царствующих особ. Глаз с нее не спускают, знать все желают, что ест, о чем думает, как молится... Так было в Угличе, так было на Выксе и в Горицах... Пуще всего ворогов волновало — с кем из внешнего мира связь поддерживает. Глупые! Тут даже с птицей поговорить не удается, что уж до людей! Когда до нее эти слухи доходили, она всегда в душе усмехалась. Нашли дуру! Всему свое время и общению этому тоже.
Публикация по теме: Марфа-Мария, часть 31
Начало по ссылке
Продолжение по ссылке