Мурза Бегич раздувался от важности. Что и говорить, миссию весьма почетную доверил ему Мамай - разорить Русь, привести к покорности московского князя! Бегич, как и многие татары, считал русских хоть и непокорным народом, но недостаточно сильным, чтобы противостоять великой Орде. Иначе не ездили б их князья на поклон к ордынским ханам, выпрашивая себе ярлык на княжение! Бегич презирал любого, кто проявлял хоть малейшую слабость. Дома его остались ждать пять жен, каждой из которых он посулил щедрые подарки при возвращении. И каждая жена беспрекословно подчинялась ему. Подчинялись и воины.
Этот поход казался ему этакой долгой прогулкой, которая поднимет его еще на одну ступеньку в сложной борьбе за место под солнцем в Орде.
Перед отъездом Бегич получил от Мамая несколько наставлений и не все из них были ему по душе. Мамай велел кратчайшим путем двигаться на Москву, не отвлекаясь по пути на мелкие селения. Бегичу же хотелось сразу оставлять за собой полосу выжженной земли, но ослушаться Мамая он не посмел. "Ничего, я возьму свое на обратном пути!" - успокаивал он себя предвкушая сколько людей пригонит в свой улус! Скоро его людям не придется и вовсе заниматься чем-либо иным, как следить, за работой раба. Из русских получались хорошие работники. Люди они были сильные, что мужики, что бабы. От русских женщин рождались крепкие малыши! Бегич уже мог позволить себе русскую наложницу и очень этого хотел...
Итак, повинуясь наказу Мамая, войско, возглавляемое Бегичем, быстро двигалось вперед. Однако, когда они уже шли по рязанским землям, ему донесли, что князь Дмитрий идет на встречу. Остановив войско, Бегич собрал военный совет. Горячие военачальники жарко спорили, но в итоге пришли к выводу, что надо бы скорее добраться до реки Вожи и успеть переправиться на другой ее берег. Тут же снова двинулись в путь, но когда достигли берега заветной реки, увидали на другой стороне войско князя Дмитрия. Бегич хотел было сразу тронуться в путь, но его остановили несколько опытных воинов, указав на то, что такой маневр крайне опасен. Войско стало на берегу. На взгляд Бегича, русских было не много и он был уверен, что пойди они вброд и враг отступит, устрашась его могущества. Его мнение разделяло большинство воинов. Терпения Бегича хватило лишь на два дня. На третье утро стояния на реке, он отдал команду переправляться. Стосковавшиеся по битве, не любящие сидеть на месте, степняки, кинулись в воду на своих тонконогих лошадках. Вода забурлила под множеством копыт. Над еще вчера спокойной водной гладью полетел воинственный клич. А когда они увидели, что русские подались назад, то ликование достигло своего апогея. Прав был мурза Бегич! Русские дрогнули даже не вступив в бой! Зря только потеряли они несколько дней из-за нерешительности нескольких военачальников! Ох и раструбят они об их трусости, ох и высмеют их, когда воротятся в Орду!
И все же те, кто скакал в первых рядах ордынского войска, достигая противоположного берега, чувствовали, что что-то не так.. Русские, хоть и отошли немного, но стояли твердо, глядя прямо на выходивших из воды татар. Степняки не видели на их лицах страха и стремления пуститься наутек, как они того ожидали. Русские явно сбыли готовы принять бой! Но для чего же они тогда отошли от берега, где была самая выгодная позиция, чтобы сокрушить тех, кто переходил реку?
Татары все заполоняли берег, а русские не сходили с места, куда отступили. Едва первые ордынские всадники, со своим диким криком, подняв высоко над головами сабли, направили лошадей в сторону русского войска, со стороны противника раздался встречный, оглушающий крик. Он нарастал и, странным образом начал раздаваться одновременно с трех сторон...
Мурза Бегич, как и его воины, слишком поздно понял, что зря не послушал тех, кто отговаривал его от переправы через Вожу. Отряды русских окружали войско татар с трех сторон. Они словно вырастали из-под земли и теперь казалось, что их не меньше, чем их самих! Сам Бегич, успевший также переправиться через реку, почувствовал себя загнанным в тонкое горло кувшина, выход из которого закупорила для него русская рать. Он видел, что его люди вступали в ожесточенную битву, но это была не битва завоевателей, а отчаянная борьба за жизнь. Настрой разбить врага, сменился стремлением уйти живым. Те, кто еще не успел перебраться, повернули назад, затаптывая друг друга. Они уже не разбирали дороги и, сходя с узкой гряды брода, падали в глубину и начинали тонуть. Жители степей не любили и боялись большой воды, а многие не умели плавать. А те, кто умели, уходили под воды, утягиваемые ко дну цеплявшимися за них соплеменниками.
Князь Дмитрий следил за битвой с ожесточенным удовлетворением. Войско Орды терпело поражение! Его хитрость вполне удалась! Еще на подходе к Воже ему пришла в голову мысль, что стояние на реке ни к чему путному не приведет! Ордынцев надо было заставить перейти реку, а как это сделать? Только если они убедятся, что войско у Дмитрия меньше ихнего, и что русские опасаются боя! Дмитрий велел части войск, под командованием Микулы Вельяминова, отделиться и, сделав круг, зайти на Орду с левого боку. Дмитрий повелел ему ждать сигнала и без него в бой не вступать. Вправо послал Данилу Пронкого, роду княжеского, с войском и с тем же наказом. Дмитрий знал, что на подмогу ему движутся войска из Новгорода, Серпухова и других земель, чьи князья участвовали в Переяславецком договоре. Даже князь Тверской Михаил, и тот, послал на подмогу ему отрядец. И это грело душу. Дмитрий послал им на встречу весть, чтобы не казались на глаза татар, а стороною присоединились к отрядам Вельяминова и Пронского, и вместе с ними ждали заветного сигнала. Сам же, с оставшейся дружиной, подошел к берегу. Как только войско мурзы Бегича, в основной своей массе перешло реку, Дмитрий закричал:
-К бою, братцы! Бей их!
Его клич подхватили десятки голосов сотников и умножились криками десятников, а там уж и каждый воин издал воинственное: "Бей!" Клич далеко разнесся над рекой и его услышали те, кто должен был напасть с боков. Вельяминов и Пронский поспешили вступить в схватку и их появление потрясло ордынцев, сломило их дух.
Битва продолжалась долго и берег был усеян телами, когда на землю начали опускаться сумерки. Часть татар, к тому времени, смогла вернуться на свой берег реки, не успевших добивали у самого берега, кидались за ними в воду. Князь Дмитрий велел не ходить в реку, решив отложить битву до утра, коли Ордынцы захотят ее продолжить. Но утром обнаружилось, что остатки войска мурзы Бегича, ушли, не дожидаясь рассвета и побросав припасы на месте своего лагеря. Сам мурза Бегич, так мечтавший вернуться в Орду окруженный славой и богатством, остался лежать бездыханным на берегу русской реки, пронзенный мечом на сквозь...
На этот раз разлука была не долгой. Евдокия совсем скоро после отбытия мужа с войском, получила весть о его победе над татарвой. В тот день она велела звонить радость во все колокола Московских церквей. Княгиня, со старшими детьми и в окружении боярских жен и дочерей, направилась в Чудову церковь, отстоять хвалебную службу. Над куполом церкви кружились голуби, как олицетворение мира и добра, которые отвоевал для всех них Дмитрий. Княгиню встречали на улице радостными криками, посылали ей хвалу за мужа. Василий и Юрий, хоть еще и малы были, но шли за матерью с высоко поднятыми головами, и похвалы за отца доставались и им.
Княжич Василий, уже вошедший в пору, когда осознание своей принадлежности к этому миру вполне ясно, испытывал гордость за отца и мечтал скорее встать с ним рядом, плечом к плечу бить татар! Он уже не раз говорил об этом матери и не понимал, почему она, хоть одобряла его словами, грустнела челом. Не дано сыну было понять, что для матери дитя ее всегда остается маленьким, нуждающимся в защите, несмышленышем. Однако, Евдокия уже начала приучать себя к мысли, что скоро сыновья ее выйдут из-под материнского крыла и перейдут на мужскую половину терема, станут проводить время с отцом. Василию Дмитрий уже подсмотрел дядьку из числа воевод и по возвращению из похода, старший сын, должен был уйти из-под ее опеки. А за ним и Юрия черед! Евдокия искала утешение лишь в том, что под сердцем снова росло дитя и она лелеяла надежду, подарить Дмитрию еще одного сына. Хотя, как сказала ей сестра Мария, не без зависти в голосе, что долг свой перед князем Дуняша давно выполнила.
Сама Мария, глядя на сестру и сокрушаясь о своей бездетности, с годами стала видеть в том, что Дмитрий женился не на ней, а на Евдокии, промысел Божий. Как бы она смогла смотреть ему в глаза, если бы не смогла подарить сына? Ей и перед Микулой-то было совестно, хоть он и не попрекал ее отсутствием наследника. Пасынок ее, Сергий, был уже почти взрослым. И чем старше он становился, тем сильнее походил на Микулу, так что и сомнений не осталось, что он его кровный сын. А вот кто родил ее мужу сына, она до сих пор не знала. Мария была рада, когда Сергий перестал мелькать перед ее глазами, забранный отцом во взрослую мужскую жизнь, а вот дочь ее, Василиса вдали от брата заскучала. Сергий дозволял ей все и никогда не держал обиды за ее, порой весьма жестокие, проказы. Оставшись на женской половине двора, не имея больше возможности в любую минуту видеться с братцем, Василиса притихла. Казалось, она живет временем, когда сможет снова увидеть его.
-Маменька, пойдем Сергия повидаем! - просила она, едва открывала глаза, после сна.
-Ни к чему тебе с ним возиться! - возражала Мария, которую привязанность дочери к Сергию часто выводила из себя.
Василиса хмурилась, надувала пухлые губки и, при первом удобном случае, убегала из-под надзора нянек и отправлялась на поиски брата.
Раздражало Марию и то, что Микула, всячески потакал дочери и ее любви к Сергию умилялся.
"Был бы у меня сын и все было бы по другому!" -часто думала она, - "Тогда Микула свое сердце отдал бы ему, а не Сергию!"
Да, Мария завидовала сестре, но в тоже время жалела ее. У Евдокии и роздыху- то между родами не было! А она еще умудрялась благочестивыми делами заниматься!
Теперь они вдвоем ждали возвращения мужей и находили утешение друг в друге, как в детстве...