– Дура совсем, совсем дура девка! У нее роды, а она стирать побегла. Вставай!
Она подымала Симу за руку, а Сима вцепилась ей в руку. Было так больно, что сознание искало спасения хоть в ком-то, хоть в этой старухе.
И та вдруг заприговаривала:
– Стану я, раба Божья...
Голос старухи наливался силой, молитва перемежалась командами:
– Тужься чутку! Вот так вот... Ложися вот, набок, дыши, чего не дышишь-то? Передохни..., – и опять молитва, а потом слова непонятные, – Уйдите сполохи, переполохи в грязи кипучи, топи вонючи, в ключи кипучи...
Сима глядела на старуху во все глаза. Пока глядела, пока слушалась, было не больно ей. Она уцепилась за старушечьи глаза, как за спасение, исполняла послушно все, что та говорила.
– Хорошо, дитя! Хорошо! Резво уж, резво начала ... Не лихачь, говорю!
Когда отпускало, Сима лежала, как в ознобе, безжизненно запрокинув лицо с покусанными в кровь губами. Дыхание её было жарким, прерывистым. Старуха мочила ей губы и лоб чем-то пахучим и ароматным, дарящим расслабление. Потом она снова вскидывалась, слушала наставления старухи, глухо стонала.
Вначале она даже не догадалась, что ребенок вышел. Просто услышала тонкий, как будто кошачий, писк. Увидела, как старуха перекладывает на голый деревянный стол что-то с длинными красными тросточками – ручками и ножками, что-то делает с этим. Сима сейчас чувствовала себя совсем беспомощной, разбитой и даже не восприняла это, как своего родившегося ребенка.
– Живая! Вот те и на... , – наклонилась старуха над ребенком, – По любви – дитя-то? – посмотрела она на Симу.
Сима отвела глаза – не знала как ответить.
И тут старуха подняла дитя, держа его в обеих руках прямо перед ней. Красные ручки и ножки дергались, ребенок попискивал, а черные старушечьи руки держали его.
Сима вспомнила сон – сейчас, сейчас старуха сожмет руки, и ребенок, едва пискнув, раздавится в ее руках!
Но старуха замерла, постояла так несколько минут, а потом, совершенно неожиданно, положила ребенка Симе на грудь.
Сима смотрела во все глаза на дитя, а старуха укутывала ее, дрожащую, лоскутным одеялом. Потом своими старыми морщинистыми руками достала Симину грудь и засунула сосок ребенку в рот. Писк сразу прекратился. Ребенок не сосал, но и не плакал, пытаясь справится с соском.
– Хватит мне гряхов-то! Видать, таков вот – конец мой..., – почему-то произнесла старуха.
А Сима во все глаза смотрела на маленькое мокрое существо, слегка вздрагивающее у нее на груди. Она слышала его биение внутри, а теперь разглядывала и разглядывала тонкие пальчики, длинные темные волосики, маленькие ушки и довольно большие мутные глазки. Девочка!
Только... Она подумала об отце, но не всполохнулась. Была она сейчас так немощна и расслаблена, что страх не зашёл. А пришло упоение этим маленьким существом, вышедшим и появившимся из нее самой. Она готова была вот так лежать вечно.
Старухи долго не было. Сима слышала, что рвала она какие-то тряпки, полоскалась в воде, что-то варила. И если несколько минут назад Сима и не думала о ребенке, то сейчас, когда старуха протянула руки, чтоб забрать девочку, она испуганно посмотрела на Феодору, придержала ребенка. В глазах – мольба.
Старуха успокаивала:
– Да не бойся! Не трону. Уж коли трава ее моя не убила, так – суждено жить. А ты ляжи!
Она положила девочку на разорванные куски простыни, крепко завернула, обернула куском серой овечьей шерсти и отложила на стол. Девочка не пикнула.
– Звать-то тябя как?
– Серафима!
– Серафима? Эээ... Не чаяла. А я думала тряпка ты, размазня... А коль Серафима, значит выдюжишь, – бабка тем временем опять что-то делала с Симой, очищала, обмывала.
– Что выдюжу? – Серафима подняла голову.
– Что-что! Дура ты! Бяду свою, девка, выдюжишь. Серафимы-то силу свою имеют, только достать ее надо из сердца, – она продолжала что-то делать, приговаривая, – Вот так... вот так... Нат-ко, выпей-ка....
Напиток был ароматен. Сима готова была его пить и пить. Потом старуха заставила ее раздеться совсем, дала штопаную, но чистую рубаху, велела перейти на полати за печью.
– А Вы как же?
– А я пока – на печь. Тябе нельзя на печь-то. А у меня уж нет мочи, полезу, посплю... Уж потом все приберем. Устала я..., – она и правда еле говорила.
Феодора сунула кулёк с девочкой Симе, закутала их, сунула поленьев в топку, подошла к иконам, помолилась, а после полезла на печь, поднимаясь на ступени лесенки тяжело, с передышками. Только тут Сима заметила, что бабка приволакивает ногу, сгорбилась ещё больше и еле ворочает языком. Перед ней была не страшная сильная колдунья, а старая немощная бабка.
Сима в этой круговерти страха и боли так ничего и не поняла. Что происходит-то? Должна же она вернуться домой одна, без ребенка.
Но сейчас за все блага мира и за жизнь собственную не отдала б она этот маленький кулечек. Она прижала к себе девочку, и та вдруг зачмокала. Сима поднесла к ротику свой сосок и почувствовала, как живительным соком потянулась из нее струйка. Капля прозрачной жидкости потекла по щечке девочки.
Через несколько минут они обе крепко спали.
***
Уже через пару-тройку дней к Симе вернулись силы. Она уже сама спускалась за водой к реке, под ворчание старухи – чтоб ведра носила по половине. Помогала с нехитрым хозяйством, потому что Феодора занемогла, почти не слезала с печи.
На третий день Феодора велела перейти им с дитем в землянку с печкой, которая находилась в подворье, чуть выше. А потом открыла подпол в избе и показала Симе лаз. Он вел из избы в ту самую землянку, которая отвернулась дверцей от реки. Перед землянкой – вытоптанная площадка, скамейка и большое полено– стол, куда поставили они старую корзину, обвязали веревками, соорудили люльку.
Подходить к избе можно было лишь со стороны реки. И с холма им было видно реку хорошо. А вот землянку от реки видно почти и не было, загораживал кустарник и холмик.
И когда дней через пять прибежал Сергуня, дверь открыла старуха, лишь издали показала ему лежащую в постели сестру в избе. Сказала, что та чуть жива, что она ее будет лечить. И велела оставить их в покое до Рождества, приносить молока и овощей, а то нашлет на семью их проклятия. Встревоженный Сергуня ушел.
Старуха жила в избе, в землянку поднималась не часто, а Сима бегала, помогала по хозяйству. Готовила так, что бабка не могла нарадоваться. Девочку Сима туда брала лишь поздно вечером, потому что к бабке нет-нет, да и заглядывал народ. Тогда Сима уходила лазом к себе в землянку. Часто старуха в помощи людям отказывала, ссылаясь на старость, но кого и снабжала мазями, настойками и снадобьем. Расплачивались с ней деньгами и продуктами.
Сима лишь ночами немного побаивалась – где-то совсем рядом слышался волчий вой, а волков она боялась с детства. Феодора говорила, что к ним волки не подойдут, место заговоренное. Но жуткий вой будоражил, проникал в душу. Сима кутала дочку, закрывала собой.
Так прошел месяц. Девочка наливалась, хорошела, уже реагировала на материнские приговоры, казалось, узнавала и голос старухи.
Однажды вечером по первому снежку бабка поднялась к Симе, наклонилась над девочкой.
– Как назовешь-то, решила?
– Да уж зову. Феодорой будет...
Старуха повернула голову на нее, а потом глянула на девочку.
– А то и верно... Дар Божий! Должна была помереть, а вот... Крестить ведь надо бы... Крестить..., – она направилась вниз по видимой только ей тропе, и Симе показалось, что старуха утирала слезы.
Вскоре Феодора ушла, сказав, чтоб Сима ее ждала. Не было ее долго, дней десять, Сима уж волновалась. Одна среди волков... Но Феодора вернулась, иссохшая и усталая. Вернулась с козой. Сима выхаживала старушку, кормила чуть ли не с ложки.
***
Сначала Захар был даже рад, что Серафима у старухи задержалась. Меньше люди видеть будут, и ладно. Соседям сказали, что отправили дочь к сестре Аглае помогать с детьми.
Но на втором месяце закрались у Захара подозрения – уж не обучает ли Феодора дочь каким-нибудь своим приворотам да заговорам. Вдруг, да нашла себе на старости лет преемницу. Ещё этого не хватало!
Захар забеспокоился, отправил к Феодоре Сергея, велел сестру привезти. Благо, дорогу подморозило, а снегов больших ещё не выпало. Холодный ветер носился по открытым пространствам, неся с собой жёсткие крупинки снега и поднимая к небу вихревые столбы.
– Чаво тебе? – встретила его старуха рыком.
– Я за сестрой! Отец велел привезти домой, – твердо ответил Сергуня,заглядывая старухе через плечо..
– Нет её...
– Как это нет?
– Так это... Ушла в сяло к фельшару. Болеет она...
– Как к фельдшеру? Ты ж сама ее лечить вщялась! – Сергуня ничего не понимал.
– Взялася, взялася.., – старуха дразнила, – Хотела, да перехотела. Хочется есть, да не хочется с печи слезть. Ступай домой, а то прокляну...
Сергуня испугался за сестру. Если б ему сказал кто раньше, что он полезет чуть ли не в драку с самой ведьмой Феодорой, не поверил бы. Но сейчас страх за сестру вдруг сделал его смелым.
– Да надоела ты, бабка! Прокляну, прокляну! Где сестра? – он дёрнул ручку так, что старушка чуть не отлетела, отодвинул ее, заскочил в избу, начал кричать, – Симка! Симка, ты где, выходи, домой поедем! Симка!
Он метался по двум небольшим комнатам, заглядывал на печь, за шторки загородки. И тут увидел, что старуха что-то схватила со стола и спрятала за спину.
– Что это? Что? – он легко выхватил тряпицу.
Это была маленькая рубашонка, как на младенца. И чего она ее прятала? Ошалела бабка!
– Симка! – он опять закричал, – Что ты с ней сделала? Сожрала что ли, ведьма проклятая?
Он стоял посреди низкой избушки, чуть ли не доставая головой до потолка, смотрел вопросительно, а Феодора сидела, глядела на него снизу вверх.
И вдруг начала подхихикивать гортанным сиплым смехом. Плечи ее заходили ходуном, она прикрыла рот рубашонкой, из глаз побежали слезы от смеха.
– Ты чего? Спятила че ли? – Сергуня недоумевал.
Она поднялась и, все ещё низким старческим гулом посмеиваясь, начала толкать его из избы.
– Иди ужо! Иди! Прийдет сестра, прийдет! Не бойсь, не сожрала. Зубов у меня дюже нет, как сожрать-то? И поел бы репки, да уж зубы редки. Прийдет! Скажи отцу скоро прибегит! Сама ...
Сергуня поддался, дал себя вытолкать. В избе сестры не было точно. Старуха закрыла за ним тяжёлую дверь.
И что он скажет отцу? Про фельдшера нельзя, разойдется отец ...
Сергуня направился в лес, к телеге. Он поднялся на холм, огляделся, зажмурился от белизны свежего снега. Только под дымящей трубой избы старухи растекалось чёрное пятно от копоти на белом снегу. И вдруг Сергуня увидел ещё точно такое же бесснежное пятно. Только выше. Он вернулся, обошел лесом ближе к тому месту и разглядел трубу и землянку. А перед ней и вытоптанную площадку.
Он спустился прямо по кустам, съехав в одном месте на заду, цепляясь за ветки – склон был крутым и скользким. Добрался до площадки и толкнул дверь в землянку. Она была закрыта изнутри. Тогда он поднажал, а потом и вовсе вышиб дверь плечом.
Тут было довольно тепло и обжито. Сергуня огляделся. Сестра здесь точно была. Он нашел тут её цветастую кофту. Но не кофта притянула его взор. Он смотрел на люльку из корзины с навешаными самодельными игрушками-шишками на нитках, на детские пеленки, на чепчик и на вязаные совсем маленькие теплые носочки.
***
Батюшка служил Литургию неспешно, вдумчиво. И, казалось, не замечал её. А она, держа перед собой маленькую дочку, отвешивала поклоны. Хотелось сесть, ноги и спина гудели от дальней дороги. Но она всего лишь прислонилась к колонне.
Сюда направила ее Феодора, чтоб окрестить дочку. Торопила, говорила, что времена наступают лихие, надо спешить.
Батюшка Александр приметил ее, подошёл. Сам спросил – не от Феодоры ли?
Батюшка был старый, седой и высохший. Сразу окунулась Сима в бездонные его глаза, захотелось рассказать все.
Она и открылась ему на исповеди. Всё поведала, как есть, на духу. Как отправил ее отец в барский дом Игнатьевых по весне на мытьё окон и хозяйство на несколько дней. Как понравился ей Коля, барский сын, как улыбалась ему сама. Молодость, весна, как не улыбаться? Как обещал послать сватов, как признавался, что любит.
О том, что однажды случилось в доме вспоминать не хотелось. Да, затащил в комнату, да, отпихивалась, как могла, но не кричала, нет. Боялась кричать, боялась скандала, надеялась, что справится сама. А потом расслабилась, ну, обещал же сватов...
Первое время летала, как на крыльях. Влюбленная... Да ещё и отец пошутил, мол, скоро и Симке сватов пришлют. С барином Игнатьевым они дружили. Она-то думала, что уговор у них уже. А потом на Пасху встретила Николая, сама подбежала почти бегом, встала столбом перед ним.
– Коль...
– Чего тебе? Мне некогда, – глаза прячет, взял хомут и ушел...
Тогда Сима замкнулась, ушла в себя. Но о своем положении не догадывалась до того приступа на мостках. Несмышлёная она была в этих делах.
***
Ошарашенный, Сергей вышел из землянки, прикрыл за собой дверь.
Что это? Значит у сестры появился ребенок? Она тут живёт с ребенком? А как же... Сергуня ничего не понимал в делах женских, в голове был сумбур...
Он почти отпрыгнул с перепугу, когда дверь землянки за его спиной начала открываться. Он же только там был – землянка была пуста. А сейчас оттуда, тяжело дыша, выходила ведьма и что-то бурчала.
Он перекрестился.
– Эх ты! Мерин чертов! Пошто крючок сорвал? Делай топерь! – ворчала она.
– Ты как тут?
– На метле! – дразнилась старуха
– Ты колдунья впрямь... Ты наврала мне бабка! Сима здесь с дитем живет. Понял я.
– Ну, понял и понял. А топереча думай! Голова на что дана? Или глупой ты бычок ещё?
– Сама ты глупая! – обижался Сергуня, моргая глазами.
– Сядь-ка! – она стукнула по скамье рядом с собой.
Сергуня робел, но все же сел. Стыдно было бояться немощной бабки, да и объяснения услышать хотелось. А она начала свой рассказ издали, и говорила больше о себе, чем о Серафиме.
– Меня в жись выпихнули уродом, горбатой и хромой. Маленькую пьяный батька уронил шибко. Не любили мяня, гоняли, дети каменьями закидывали, нос как-то сломали. А жил тут в дяревне человек один, Самуилом звался. Черный, косматый. Его все боялися, а я больше всех. Грибы я брала, он ко мне и вышел, у меня ноги подкосилися, села, заревела. А он подошёл, погладил мяня по голове да и говорит: "Коли не хошь людей бояться, так сделай так, чтоб они тебя боялися. Пользуй страх, он тябе и поможет."
– Так и сказал?
– Уж не помню, – жала плечами бабка, – Можа и по-другому как, тока суть та. Поучил он меня травкам, приговорам разным. Знающий был, учё-оный... Вот и ушла я от людей, обозлилася. Пугала – страх пользовала. Но жить-то надоть, голодала я тогда. Лячить начала. Лячила тоже много, – Феодора вздохнула, – Жить-то хотелося, и жрать хотелося. Роды умела принять, девок врачевать, выкидыши делать... Грехов на мне много, ох много...
– А мы много россказней про тебя слышали, только на метле не летаешь... Ты снилась мне в детстве, чудилась ночами темными. Симка-то где?
– На метле не летаю, а остальное – правда, – Феодора ушла в свои размышления, смотрела на реку, – Вот только старость пришла... а злоба не уходит на людей. Уж и молюся, и в церкви каялася. Не уходит и все... Привыкла. Вот и отец твой раззадорил – гнида человечья. И на сестру тоже эта злоба перекочевала, а потом смотрю – дитя ведь предо мной, чуть не ангел. А уж когда живая девонька родилася, так меня как водой охолонуло... Вот думаю – оно, знамение.
– Так у нее дочка? А с Симой как же? Где она?
– Вот пристал! – Феодора откинулась, – А что как? Девонька у нее растет. Крестить я ее направила. Без крещения нельзя? А окрестит, будет жить дитя. А я к Батюшке ходила, исповедовалася, каялася ... А вот видишь, как об отце твоём подумаю – черная злоба накрывает опять, не засунешь ее, не выплюнешь...
– Я и сам его ненавижу, – сжал кулаки Сергуня.
– Не-не-не, – забеспокоилась Феодора, – Ты злобу свою по ветру пусти, не копи в сябе. Злоба да месть грызет того, кто ее в сябе держить. Отца твово изгрызла, и тебя изгрызет, коль скопишь! Убьет тебя эта злоба, слышишь?
– Да слышу, – угрюмо ответил Сергуня, потирая лоб, – Не расскажу я про Симку, не бойся.
– Не расскажешь, знаю. Пошли-ка чаю выпьем с травками! Покумекаем...
– А не отравишь?
– А ты дров подколи нам, воды с реки натаскай, так и не отравлю..., – Сергуня теперь вообще не понимал – и чего в этой сказочной старухе страшного?
***
В монастыре встретили ее хорошо, расположили в отдельную келью, принесли еды. А после исповеди Симе стало так легко, как будто беду свою разделила на части и несёт уж не одна. И сколько хороших людей встретила она тут!
Дочку окрестили Феодорой. Сима ещё не собиралась покидать монастырские стены, нужно было ещё выстоять молитвы, но вдруг началась тут какая-то суета. Прямо во время молитвы в церковь пришли двое. Один – в кожанке, с рябым лицом, другой – приземистый, чернявый, из местных. Они прервали молитву, в грязных сапогах зашли в алтарь, беседовали с Батюшкой. А после он вышел, сер лицом, поклонился, велел пастве расходится.
Вскоре в келью к Симе прибежала монахиня, велела ей уходить, сказала, что беда пришла к ним – Божье испытание.
Сима уже слышала тут, что в ближайших сёлах распускают церкви, что попов с семьями и монахов ссылают.
Она быстро собралась обратно в дом Феодоры. Вот только нужно было ещё найти и купить пару сосок на бутылку – Феодора дала ей денег и настрого наказала купить.
В ближайшем к монастырю селе такого товара не нашлось, хозяин какой-то лавчушки направил ее в село соседнее. И даже указал на воз, который как раз туда собирался. И верно, там она соски нашла, купила.
Вот только время было потеряно. Феодора наказывала ей – выходить по утру. Тут и ходу-то – чуть боле трёх часов, а если повезёт, да подбросят на телеге...
Солнце ушло за полдень, когда направилась она обратно. И не попалась ей по дороге ни одной попутной лошадки.
Вьюжило, бил в лицо снег, двигалась она медленно. Она прятала дочку под тулупом, в который одела ее Феодора. Тулуп был длинным, тяжёлым, идти было нелегко, Сима покрылась испариной.
Лишь только вечером подошла она к лесу. А там – ещё поле, а за ним и их перелесок с рекой, избенка Феодоры. Сима давно пожалела, что не заночевала в селе. Поначалу, хоть дорога и была как лощина, но нет нет, да и попадались то овин, то сараи людские, а теперь и вовсе – ничего вокруг.
Мелкая крупа снега колола лицо. В лес заходить было боязно. Она поминутно оборачивалась, прислушивалась, но кроме свиста ветра в соснах, не слышала ничего. Больше всего боялась она волков, ну ещё лихих людей ... Заученно читала молитву.
Но вот и просвет в лесу, Сима прибавила шагу. Казалось, в поле куда безопаснее, хоть и ветренней.
Она уже шла по полю, когда услышала сзади звук шагов. Резко олянулась, встала, как вкопанная – очень тихо, далеко разошедшись друг от друга, за ней брели волки. Шли перебежками, затаиваясь черными пятнами на снегу.
Оцепенение отпустило. Огонь! Волки боятся огня! Руки Симы были заняты, она быстро положила ребенка на землю, достала из-за спины мешок, нашарила спички. Мешок ее был парусиновый, спички не промокли.
Она чиркнула спичкой. Но вот беда – огонек был мал. Нужна была лучина, палка, сухая ветка, а поблизости ничего, кроме сырых заснеженных травин не было. И в мешке ничего подходящего. Снег летел крупой, сырой ветер задувал спички.
А волки приближались.
Сима достала кусок простыни – пеленку, подожгла край. Но пелёнка – то ли не досохла, то ли таково было свойство ткани – она опаливалась и затухала.
Хотелось схватить дитя и бежать...бежать. Но сейчас у Симы включились все точки, все инстинкты, включилась память. Она помнила – бежать от волков нельзя, это их только раззадоривает.
Она живо представила, как волки будут терзать ее дитя.
Неет....этого она им не позволит! Она сама вцепится зубами в горло каждого.
Одной рукой она подхватила дочь, та проснулась, начала хныкать. Сима пошла на волков. Она чиркала спичкой, пыталась поджечь тряпку.
Волки лишь перебегали с места на место. Они отходили, залегая в места подальше, но не уходили. Сима оказалась в их окружении. Она пугала и пугала волков огнем. Спички были на исходе. Ее пуховый платок был сырой, но лихо зашелся пламенем, быстро превратившись в маленький кусок пепла. Волки не испугались.
– Господи! Господи помоги...
Наваливалась паника. Сима не могла вырваться из сужающегося круга волков.
Сима прощалась с жизнью, прижала к себе дочь. Волки совсем обложили ее, деваться было некуда.
И тут волки совершенно неожиданно почти одновременно вскочили на лапы, засуетились, заоглядывались, и начали медленно отходить к лесу.
Сима смотрела на них безотрывно. Она и не заметила, что по опушке леса едет телега, прыгает по ухабам, по замёрзшим кочкам.
– Эээ!
Телега направлялась к ней, а она не верила, что это спасение. Волки ушли недалеко, они так и стояли на краю поля, и Сима никак не могла спустить с них глаз.
И лишь когда с телеги спрыгнул брат Сергуня, когда плеснул, когда поджёг что-то на земле, она уставилась на огонь, и вдруг подкосились её ноги. Она села на землю, закачалась и заревела, подвывая плачущей дочке.
Сергуня подбежал, схватил ребенка, велел Симе садится в телегу. Поле они проехали. Волки шли следом, но Сергуня останавливался на лесной тропе, обливал керосином сучья, поджигал.
Пора было идти пешком, лошадь не проходила дальше, и оставлять ее было нельзя. Сергей отвязал оглоблю, тряс ею, кричал, готовился отбивать от волков кобылу, разводил костры. И волки в конце концов, наконец, ушли.
– А уж к Емельяновке заворачивал, глядь назад, а там огонь в поле ка-ак вспыхнет. Сразу понял – ты это.
– Как? Как понял-то?
– Так мне Феодора все рассказала. Что крестить ты пошла дочку. Но сегодня она уж не ждёт тебя.
– Как рассказала? Ты чего, пытал ее чё ли? – Сима не могла бы поверить, что Феодора расскажет их тайну просто так.
Сергуня хмыкнул.
– Ну, это кто кого пытал. Я за кусок пирога с чаем столько дров наколол ей... вам... Хотел пораньше уехать, да пока поленницу уложил ... Феодора говорит – ночуй уж. А отец? Думаю, поеду, хоть и на ночь. Как хорошо-то, что поехал. А вот, коль не оглянулся бы... Ты-то как?
– Жива... Обе живы, – она приоткрыла дочку, Сергуня заглянул в одеяло, – Только пеленки пожгла, и платок пуховый, – она вздохнула, – Феодора ругаться будет...
– Феодора... Вот что я отцу скажу?
***
Феодора била ее полотенцем по мягкому месту, Сима уворачивалась, но она догоняла и лупила уже куда попало. Старуха кричала про дурость, про то, что чуть не погубила дура-девка и себя и девчонку.
Била, пока не выдохлась. А потом упала на скамью, отдышалась и вымолвила:
– Голова с лукошко, а ума ни крошку ... Домой поди!
– В землянку чё ли?
– Домой, я сказала! К отцу! Хватит его сказками кормить. Как бы бяды не вышло.
– Но как же я? А Феденька?
– Она тут пока останется, со мною. Перезимуем. Белка вон поможет, – Белкой звали они козу.
– Но я... Я не смогу.
– Ступай. Отца нечё дразнить. Я ж лекарка, заболеет – полячу. Стара уж, но зиму переживу. Не настало мое время ящё. А настанет, я тябе знать дам, весточку пришлю. Ступай... Побудь с отцом, успокой. Хотела я тябя отправить на спасение, но нонче и спасителям бы спастись...
– А дальше? Дальше-то как?
– Не загадывай. Жизнь она всяко повернуть может. А уж топерешняя, так... Жаль мне вас всех, – старуха смолкла, смотрела в одну точку, а потом ударила по коленям, как делом решенным, – Вот завтра и пойдешь, иначе худо будет.
Сима плакала, расставаясь с дочкой. Уходить не хотелось. К старухе, хоть была она порой несносной, Сима привыкла. Уже научилась понимать ее настроение, угадывать приливы негодования.
Дочку прижимала к себе. Как? Как справится с ней Феодора? Была Феодора груба, нежностей не любила. Не обидит ребенка, конечно, но и лаской одаривать ежеминутно, как делала эта Сима, не станет. А ещё Феодора была стара, уставала очень быстро. Да и маленькая Феодора плакала этой ночью громко и протяжно, как будто чувствовала расставание.
Но Феодора была права. Отец не оставит дочь тут в зиму. Возвращаться надо. Именно для того и надо, чтоб спасти дочку и спастись самой. Сима с дочкой ночевали в избе. Феодора полночи тихо стояла перед иконами и клала поклоны. В красном углу горела лампада, и её мерцающий огонек танцевал по святым ликам.
Утром Сима направилась домой. Она оглядывалась на леденеющую ровную, как зеркало, речушку. И не верилось ей, что придется вот так всю жизнь скрывать от людей свою дочь. Выход быть должен, и она теперь будет искать этот выход.
Скоро эти места занесут снега. Уже сейчас ветра яростно крутили тучи снега и, казалось, силились затопить собою поля и леса, села и деревеньки с их избами, угодьями и амбарами.
Снега...
Если б знала тогда Сима, какие перемены ждут их всех.
***
Подписывайтесь, чтоб не потерять историю.
Уж, простите за то, что приходится продолжение ожидать...
Прошу не забывать про лайки. Очень хочется знать, нравится ли рассказ)
Для вас рассказы уже оконченные и не менее интересные: