А Сережа опять с супругой своей, Тоськой, поскандалил. И ушел из дома даже. Выскочил, точнее. Выскочил прямо с трениках, сел за руль машины своей. И сидел так часа три. Семечки ел из кулька. И про неудачную семейную жизнь размышлял. И как уж его угораздило так несчастливо жениться? И можно ли в скандалах бытовых жить далее?
А был у Тоськи недостаток - любила она сиреной на всю квартиру покричать. И повод для крика у нее всегда один и тот же имелся. Все четыре года брачной жизни.
- Ты, - Тоська сиреной верещала, - превращаешь жилище наше в хлев! И не ценишь чужого труда! Только уборку сделаешь - ты мигом территорию загаживаешь. Будто руки у меня казенные! Поесть нормально не можешь. Мужику четвертый десяток пошел! А бродит с чашками и плошками по дому. Где поест - там и посуду бросит. И крошек после тебя - хряка накормить еще можно. Не ровен час, тараканы заведутся. Коля, маленький, и то аккуратнее ест. С сына пример бери, коли рот у тебя дырявый, коли сыплется все из него. А как уж я семечки ненавижу! И будь воля моя, весь бы подсолненчик косой скосила! И корни выкорчевала! Чтобы дома их не видеть более никогда!
И Коля, сын, хоть и было ему три года всего, тоже что-то про хлев бурчал на батю. И веником размахивал. Стих про Тараканище декламировал.
- Я, - Сережа на такие обвинения сообщал, - и дома-то почти не бываю. Я после работы бодрствую всего-то три часа несчастных. В девять уж отрубаюсь и сплю младенцем. Сама ты, Тося, подумай. Как человек за три часа территорию загадить может? Логику включи. Хотя, о чем это я? Это ты, небось, уборку делаешь рукава спустя. Вот и результат. Размажешь пыль по углам. И с больной головы на здоровую беспорядок сваливаешь. Мусорят дома женщины обычно. А мужики в это время работают. И спят потом.
И почти ежедневно такие вот скандалы. То Тоська орет, что крошек вагоны, то, что обувь в прихожей рязная стоит. Или вот еще, к примеру, что санузлом Сережа пользоваться до сих пор не обучен. Или что оргызкок яблока намедни под матрасом нашла. И шелуха от семечек за Сережей стелется. И что жизнь Тосина проходит с тряпкой в руках. А у других женщин жизнь куда интереснее идет. И если бы знала Тося, что муж ее такой неряха, то лучше бы замуж совсем не выходила. А жила одна в чистом помещении.
“И сколько, - Сережа в машине размышлял, - терпеть мне можно? Если разобраться, то мусору от меня почти в доме не имеется. Приду вечером уставший с работы. И сразу в кресло. Сколько то кресло габаритами? Вот на этом метре несчастном я и сижу. Собственно, если и насыплю крошек, то лишь на небольшом периметре. И прибрать этот клочок - не бей лежачего. Минута делов. А крику - на весь вечер. И мусорит в доме, если вдуматься, то сама Тоська лично. Она ведь в декрете сидит, а меня и дома не присутствует. Только спать прихожу. То готовит она чего-то на кухне, то цветы пересаживает. Или с Колей пластилином занимается. Волосы, опять же, у кого длинные? Кто их всюду разбрасывает? Вот кто мусорит, получается. А на меня кричат. Нет, надоело. Хоть разводсь - и живи в одиночестве спокойно. Свой метр я уж как-нибудь сам подмету”.
А Тося дома сердитая с тряпкой носится. И понятия не имеет, как ей супруга к чистоте приучать. И приучаются ли к чистоте такие люди.
Свекровь Тосина на мужа своего, отца Сережи, не жалуется. "А чего, - говорит свекровь, - пока силы имеются - буду убирать, а как окончатся, так переступать через бардак обучусь. И ты, Тося, такой политики придерживайся".
А Тося не желает политики придерживаться. Не рабыня Изаура она, в конце-то концов.