Жестокое сердце 5
Милку Серафима не любила. Плод это был той, глупой, молодой и бестолковой любви, от почившего в бозе Васьки. Слава Богу, хватило тогда ума у Серафимы не забирать из приюта вместе с Людкой и строптивицу Наташку. Вот та зараза была так зараза. Ты ей слово – она тебе десять, сколько раз за это по губам получала? В ответ та лишь блеснёт зло глазами, да молча уйдёт в дальний уголок, сидит там тихо. Что на уме – Бог весть. Фима даже побаивалась её временами.
Иногда, конечно, бывало такое, что ворохнётся что-то в душе. Пожалеет она оставшуюся сиротой при живой матери старшую дочку от того неудачного во всех отношениях, брака. Но мысли эти она от себя гнала. Никому бы не было лучше, припрись она сюда со всем выводком. Это потом Сергей полностью попал под её влияние, а тогда мог и сказать «Извините, Серафима Ильинична, вы мне с таким приплодом не нужны!». Хотя, опять-таки в глубине души, понимала – никогда бы её Сергей таких слов не произнёс. Он бы её и с тремя принял, так он не то, что любил, а просто молился на неё.
Зелёная травка уже была прибита первыми заморозками, но не пожухла окончательно, на солнце блестела подтаявшей водичкой. Серафима переобулась в старые, удобные и высокие боты, прошла за линию хозпостроек, глянула на огород. Нет, показалось. Всё в порядке.
Милка встала спозаранку и строгий материнский наказ выполнила – всю пожухлую ботву стащила граблями в четыре большие кучи по углам квадрата картофельного поля. Окончательно их сгребёт в компостную кучу за овощными грядками уже Сергей.
«Это как раз мужская работа, нечего девке уродоваться, и так хромая,» – пожалела она Милку мимоходом. И тут же забыла. Нужно было идти, приводить себя в порядок, рисовать на лице боевой окрас, затягивать тело в сбрую поясов и подтяжек – выглядеть на работе она должна идеально. Да, её должны бояться! Но и любоваться ею должны тоже.
Наталья очень хорошо, в деталях, помнила тот день, когда воспитательница их группы вызвала её прямо с урока (она тогда уже училась в седьмом) и радостно сообщила, что за ней, Наташкой, приехали. Она опрометью бросилась к кабинету директрисы, куда всегда приходили родители или усыновители-удочерители, почти без стука ворвалась туда – и остановилась в ступоре.
У директора сидела не мать. А какая-то смутно знакомая женщина. И она вспомнила её. Тётя Вала, родная сестра умершего папы Васи. Тогда Ташка была ещё маленькой.
– Ташенька, – у женщины задрожал подбородок. – Ты меня узнаёшь?
– Да, тёть Валь…
– Поедешь со мной, жить у меня? Я тебя еле нашла. Да и узнала-то о твоей беде вот только. Эта ведь…, – она запнулась. – Мать-то твоя никому ничего не сказала. Младшая сестрёнка хоть пишет?
– Нет, – хмуро бросила Ташка.- Два письма от неё было всего. Одно как в школу пошла, писать научилась, а второе через пару лет, два года назад. Она написала, что мама ругается из-за этой переписки. А мои письма она, видимо, перехватила. Милка о них и не знает, поди.
– Ты на неё не сердись. Там всё, наверное, плохо. С такой-то мамой. Наташа, я одна живу, тоже овдовела, но квартира у меня своя, большая, работа хорошая, школа близко от дома – поедешь?
Наташка перевела взгляд на директрису, и та утвердительно кивнула, положив руку на какие-то папки с бумагами. В этих папках теперь лежала её судьба, поняла Ташка. И тогда тоже энергично кивнула, не в силах произнести ни слова. Горло перехватило.
– Иди, девочка, собирай вещи.
Какие там были вещи? Всё казённое, часто купленное на вырост. Но у них в детдоме была традиция – если кого усыновляли-удочеряли, всё, что нравилось другим девчонкам, нужно было отдать. Не жалея ничего. Хоть даже приходилось уходить в минимуме вещей. И приёмные или свои родители (бывало и такое) никогда тому не препятствовали. Только один противоположный случай, как легенду, рассказывали девчонки – это когда младшую Ташкину сестру забирала родная мать. Она тогда скрупулёзно, до вещички, забрала всё, что государство выделило сиротке.
Оказывается, мама тогда написала на Наташку отказную. Так что не было Милке смысла просить маму забрать из приюта и старшую сестру.
Так что даже будь Ташка тогда способной говорить – всё равно бы и крики, и скандал не помогли.
Так что на сестрёнку смысла тоже обижаться не было. Её, наверное, впору было пожалеть, зная, к кому она попала в руки.
Следующая часть в 16-30