Глава четвертая. Жрицы любви
Двадцать второго октября, во второй половине дня, лейтенант Евгений Иткин вылетел в южную столицу с пикантным заданием вступить в контакт с банными жрицами любви. В бухгалтерии сверх положенных суточных выдали скромную сумму на «непредвиденные расходы».
– Ты там не шибко-то кути. Ресторанные счета к отчету приложишь, – напутствовал начальник финчасти департамента. – Сдашь в кассу, что останется.
– Свои как бы не пришлось докладывать, – пробурчал Евгений.
Прилетев в южную столицу, лейтенант тут же поехал на объект. Обходя банный комплекс Арасан, занимавший чуть ли не квартал, притормозил возле торговца вениками, голубоглазого таджика с высокогорного Хорога. Стал перебирать веники, прикидывая, с чего начать деликатный разговор о проститутках.
– Стоит сколько? – спросил для начала, кивнув на веники.
– Товар первый сорт! – вздыбил большой палец торговец. – Солодка лечебная. Двести тенге один штук.
По-русски сносно говорит. Он-то по-таджикски ни бум-бум.
– Кызымку бы, – сладостно улыбаясь, изобразил лейтенант на груди растопыренными пальцами пышный бюст, – да твоим веником. А?
– Такой здесь много, – пробурчал замерзший таджик. День холодный выдался.
– Кто тут рулит? – опять изобразил лейтенант пантомиму, покрутив руками, словно держа руль автомобиля.
– Сантехник Ахмат – командир.
– Нельзя сюда?
– Кто сюда? Она сюда, да? – не понял таджик.
– Ахмат сюда, – подстроился Иткин к скудной лексике таджика.
– Давай! – прошелестел озябшими пальцами торговец, заинтересованно посмотрев на лейтенанта. – Нельзя нет.
Иткин сунул в карман его безразмерного жилета цвета хаки, надетого поверх свитера, сотенную купюру и остался сторожить веники. Минут через десять в сопровождении посыльного появился Ахмат, наголо стриженный великан с оплывшим бесполым лицом. Такому только и быть евнухом при банных проститутках.
– Ты спрашивал? – смерил лейтенанта взглядом с головы до ног.
– Ну я.
– Есть молоденькие, но дорого.
Молоденькие в статью «непредвиденные расходы» не укладывались. Да и не представляли интереса как информаторы. Про Дилару они и знать не знают. Два года здесь не появлялась.
– Мне и старая сойдет, – состроил лейтенант придурковатую физиономию.
Уголки губ сантехника скривились:
– Правильно говоришь, – одобрил он бережливость клиента. «Старухи», видать, в элитной бане большим спросом не пользовались.
– Стоит сколько?
– За кабину в кассу заплатишь, а сюда, – похлопал евнух по карману черного халата, – пять сотен. А ей – как договоришься. Есть тут одна, шибко образованная, по кличке Нимфетка. Понравишься – ничего не возьмет.
– Давно здесь?
– Я, что ли?
– Нимфетка.
– Да лет пять уже. Секс-мекс ее мало интересует – поговорить красиво любит.
Часть «непредвиденных расходов» перекочевала в карман сантехника.
Лейтенант, приняв душ, вышел в уютный предбанник. Обмотавшись простыней, сделал пару глотков из горла прихваченной бутылки.
– Цирк да и только, – сказал сам себе. Допрашивать в банях ему еще не доводилось.
Без стука вошла Нимфетка.
– Чау! – продемонстрировала два ряда жемчужных зубов.
Сбросила халатик и без приглашения примостилась на коленях Евгения. Миниатюрная, прекрасно сложенная. Не такая уж и старая при электрическом освещении. А по фигуре вообще юная дева.
– Не спрашиваю, как тебя зовут, о мой господин! – произнесла дева драматическим голосом. – Потому как знаю, милый!
– И как? – насторожился лейтенант. Не заглядывала ли она в предбанник и не шмонала ли карманы, пока он фыркал под душем?
– Петрарка! А я твоя Лаура, – прильнула дева к атлетической груди лейтенанта. Было в ней ярко выраженное очарование.
И с пафосом продекламировала:
Амур, мой бог, дождуся благостыни,
И мёд скупой – устам, огонь полыни
Изведавшим, – не сладок, поздний мёд!
Иткин приоткрыл рот, пытаясь понять, о чем она буровит.
– Шекспир? – брякнул, что пришло в голову.
– Нет, Петрарка, это твои стихи.
Иткин не стал возражать:
– Да, наверно…
Выпили на брудершафт, закусили поцелуем. Лейтенант, верный служебному долгу, решил вначале расспросить про Дилару, а уж потом транжирить казенные деньги на «трали-вали и тогда ли». Ссадил девушку с колен.
– Лаура, – посмотрел поверх ее головы, чтобы не отвлекаться. Не доводилось голых баб допрашивать. – Тут раньше работала некая Дилара…
– Зачем она тебе, когда я тут? – окинула Нимфетка лейтенанта подозрительным взглядом. Менты частенько наведывались в бани и нехило имели. И деньгами, и натурой. А этот, кто он?
– Долг отдать, – соврал Евгений.
– Допрашиваешь меня, да? – прошипела Нимфетка и стала поспешно надевать халатик.
– Да ты что, Лаура! Какой допрос? Просто поинтересовался, – натянуто улыбнулся Евгений.
– Мент! – взвизгнула девушка. – Деньги тебе нужны, а не амора!
Кто такая «амора», Евгений не знал. Надо менять тактику. Тараща глаза, поставленным голосом потребовал:
– Документы, гражданочка, предъявите!
Прием проверенный, требование предъявить документы осаждало строптивых.
Но не на ту напал!
– Вот, – подбоченившись, бесстыдно развела ноги Нимфетка, демонстрируя искусную работу интимного парикмахера. – Не ослепни!
– Остынь, Лаура, – как бы извиняясь, произнес Евгений.
Обнял девушку.
– Ну угадала ты, мент я. Но не из ваших, а из Астаны. Там Дилара наследила.
Нимфетка так же быстро отошла, как и вспылила.
– Натворила-то что? – спросила без особого интереса, мостясь на колени клиента.
– Любовника зарезала, – соврал Иткин.
– Знала ее, строила тут из себя королеву красоты. Но давно ее нет.
– И как давно?
– Может, год, может, больше, я что, слежу? Ахмата спросишь.
– Вернулась, может?
– Ахмат не принял бы!
– И где ее искать?
– Рядом с вокзалом, по Шолохова, комнату снимала у бабы Дуси.
– И номер дома знаешь?
– Угадай! – улыбнулась девушка и пальчиком изобразила на выпуклой груди лейтенанта цифры – два и восемь.
– Двадцать восемь?
– Угадал! Угадал! – порывисто обвила девушка шею любовника и провела язычком между его губами.
– Потом, потом, – ссадил ее Евгений с колен и стал поспешно одеваться.
– Ты куда, Петрарка? – недоуменно посмотрела Нимфетка на Евгения, словно только сейчас увидела. – Я еще стихи буду читать.
– Вечером, вечером, – скосил лейтенант взгляд на Лауру. – Вот аванс, – протянул две купюры по пять тысяч. Всю оставшуюся сумму, выделенную на разврат.
Отвергнутая девушка от денег отказалась.
– Потом жалеть будешь! – крикнула вслед уходящему кавалеру. – Когда женишься на толстой тетке.
Пухлая нижняя губа дрогнула. Бросали ее. Голую, не обласканную. Случилось такое впервые. Всхлипнула.
Троллейбус, в котором ехал Иткин, с воем обогнала пожарная машина и свернула с проспекта Сейфулина на Шолохова. «Уж не у бабы ли Дуси случилось что?» – закралось беспокойство в душу лейтенанта. Предчувствие его не обмануло. Выйдя из троллейбуса и пройдя два квартала то скорым шагом, то бегом, он увидел возле дома номер двадцать восемь пожарную машину и небольшую толпу зевак. За ветхой оградой догорала времянка.
Иткин, показав удостоверение участковому, что скучал возле калитки, прошел во двор. В трех шагах от залитого водой пепелища лежал человек, уставившись широко раскрытыми глазами в безоблачное небо. Погода его уже не интересовала. Портрет покойного, сложенный вчетверо, лежал в кармане лейтенанта. Он даже доставать его не стал, и так видно – Хан.
Иткин позвал участкового для осмотра трупа. Стреляли в Хана, судя по кровавому следу, во времянке. Убийца, похоже, уходя, поджег строение. Однако смертельно раненный Хан сумел выползти. Правая рука, уже без надобности, зажимала рану на шее.
В кармане куртки убитого обнаружили удостоверение личности, выданное МВД Киргизии на имя Алижана Парнака. Денег при нем не было. Вокзал рядом – убили, ограбили. Все на поверхности, и расследовать нечего.
Пожарные, собрав рукава, уехали, зеваки разошлись.
Участковый, придерживая, привел на место происшествия бабу Дусю, которая с утра успела основательно опохмелиться. Полагая, что ее собираются увезти в вытрезвитель, с отсутствующим взглядом бубнила: «Законы знаем, не имеете права забирать из дома».
Убитого баба Дуся не признала.
– Через забор перелез, фулиган, – предположила. – Шастают тут всякие, вокзал же рядом. Исчезновение времянки хозяйка так и не заметила.
Прибывший следователь не стал допрашивать хмельную бабу Дусю. Пригрозив «сутками», приказал трезвой явиться на участок завтра утром. Сделав нужные снимки, вызвал полицейскую «труповозку». С ней и уехал.
Иткин, придерживая, сопроводил бабу Дусю в дом. Посадив на диван, показал рисованный портрет Дилары.
– Знакома вам эта женщина?
Баба Дуся насторожилась.
– Знать не знаю, – дернула подбородком.
Помолчав, спросила:
– А кто такая?
Настороженность и проявленный интерес выдали ее – знает!
– Комнату у вас снимала, – прожег ее взглядом Иткин.
Баба Дуся выдержала натиск. «Сопля! – оскорбила лейтенанта мысленно. – А туда же». А вслух сказала:
– Мало ли хто бывает. Приходят с вокзала, ночуют. На хлебушек дадут и ладно.
Посетовала:
– Голова с дыркой, не запоминаю.
Врала все. Дилару на рисунке она узнала. Еще бы – в две тысячи втором приехала с годовалой дочерью из Самарканда, комнату сняла. Одной семьей жили. Дите баба Дуся нянчила. Через два года квартирантка уехала в Астану, оставив дочь Аиду на ее попечение. Деньги высылала исправно, да и сама наведывалась. Говорила, любовник содержит. Через три года забрала дочку.
Евгений Иткин, простившись с бабой Дусей, пошел на вокзал. В дежурной части полиции сержант по рисунку признал Дилару Садыкову.
– Вечером вчера карагандинским поездом приехала. Девочка при ней лет пяти. Вид у женщины был встревоженный, словно боялась кого-то. Завел ее в дежурку, проверил документы. В порядке. Метрику показала на девочку, зовут малышку, запомнил, Аида. В графе родители – фамилия матери. Пригласил кассиршу, раньше у нас работала. На время вышел из дежурки, забрав девочку. Кассирша обыскала ее по полной программе. Чистая. Никаких претензий к гражданке, отпустил.
– Не было поблизости вот его? – показал лейтенант портрет Хана.
– Нет, – отрицательно покачал головой полицейский, – определенно нет.
Иткин, заглянув попутно в гастроном, вернулся к бабе Дусе. Хозяйка встретила его ворчанием:
– Ну что тебе еще? Покоя от вас нет, ироды.
Иткин демонстративно выставил на стол из большого пакета бутылку водки, две бутылки пива, колбасу сырокопченую, сыр пошехонский, лук зеленый, хлеб бородинский.
– А краля твоя? – посветлела хозяйка.
– Вон, – кивнул Евгений на потускневшее зеркало, в котором смутно отражалась помолодевшая Дуся.
– Была когда-то, – подбоченившись, посмотрела она на свое отражение, изобразив на лице простую, как у ребенка, улыбку.
Да еще какая была! Складная, глазастая, голосистая. От женихов отбоя нет. Но все они промелькнули, как полустанки за окнами служебных купе, в которых прошла большая часть жизни проводницы Дуси. Новые люди, бесконечные разговоры, мимолетные, как мелькание полустанков, увлечения.
Сейчас поговорить-то не с кем. Соседка из двадцать шестого дома, бывшая учительница, тоже одинокая пенсионерка – «инвалидка» сексуальная. В огороде все копается. Дуся не раз с ней разговор заводила. Подойдет, бывало, к забору, семечки лузгает и про своих кавалеров бывших рассказывает. Иные большими выдумщиками были по части любви. О-о-о! Всю зацелуют. Натурально выражалась баба Дуся. Кого стесняться-то, обе бабы. Соседка губу оттопырит: «Фу, какая скабрезность!»
Сосед из тридцатого дома, криворотый Гера, заглядывался когда-то на молодую Дусю. Импотент, морду кривую сейчас воротит. Девки, что хахалей с вокзала приводили, и те с ней не особенно-то якшаются. А тут – на тебе! Красавец, да еще со своей водкой и закуской. Как в молодости!
– Располагайся как дома, – сказала повеселевшая баба Дуся, – я живо.
Зайдя в соседнюю комнату, хозяйка надела новую кофту, юбочку джинсовую (девки дарили, а что-то и оставляли по забывчивости), покрасила губы, напудрилась густо.
Вернувшись, убрала со стола немытые тарелки и прочую кухонную утварь, постелила чистую скатерку.
– Будем пировать! – сказала, улыбаясь.
Выпили за знакомство, закусили. Баба Дуся, вытерев рот тыльной стороной руки, кивнула на бутылку:
– Хорошо, когда выпьешь да ишо!
Еще выпили под традиционный тост: «Будем здоровы!»
Баба Дуся порозовела, глаза заблестели, начала про своих кавалеров рассказывать. Гость умел слушать, не перебивал. Вопросы припас на потом.
– Сам-то женат? – поинтересовалась.
– Пока нет.
– У меня большей частью женатики были. Да оно и луче – чистые.
И, как бы в тему, довольно приятным голосом пропела:
Я иду, иду, иду,
встану и подумаю,
у него же дети есть,
что же я делаю.
И тут из соседней комнаты детский голос:
– Баб Дуся, кушать хочу.
– Внучок ваш? – спросил Иткин, маскируя интерес в голосе.
Хозяйка смутилась было, но оправилась.
– Я ведь соврала тебе, что не знаю ту женщину.
– Какую? – делано удивился Иткин.
– Рисунок ты показывал. Дочка ее, – кивнула на перегородку. – Сегодня утром заходила, оставила девочку на недельку. Просила никому не говорить.
– Родня, что ли?
– Комнату у меня снимала, когда в банях работала. Одной семьей жили, дите я нянчила. Пойду покормлю.
Баба Дуся положила на тарелку сыр, колбасу, хлеб, понесла в соседнюю комнату.
Иткин посмотрел на часы – пятнадцать минут девятого. Позвонил на трубку Исакову, коротко сообщил о последних событиях.
– Уверен, что девочка? – спросил Алмаз.
– Пока не видел, в другой комнате она.
– Пройди, спроси, не Максутом ли зовут? Сразу перезвонишь.
Иткин прошел в соседнюю комнату. Девочка кушала, сидя на кровати. Баба Дуся мирно спала на диване.
– Тебя как зовут, мальчик? – спросил Евгений. – Максут?
Девочка посмотрела на него с укоризной.
– Вы, дяденька, пьяные, да?
Евгению стало стыдно.
– Пошутил я. Звать тебя как?
– Аида.
– Меня – дядя Женя. Ну ладно, познакомились. Кушай.
– А вы, дяденька? – протянула Аида тарелку.
– Я уже поел.
Иткин не стал тревожить хозяйку, решил допросить ее утром, пусть проспится. Вышел из спальни, прикрыв за собой дверь. Недопитую бутылку убрал на кухню.
Позвонил Исакову:
– Девочка она, девочка. Никаких сомнений.
– А возраст?
– Года четыре. От силы пять. Смышленая. На вокзал к своим ночевать пойду. Бабу Дусю завтра допрошу. Отключилась она.
Евгений, вернувшись на вокзал, пошел спать в дежурную часть. Комната отдыха там вполне приличная.
Рабочий день закончился.
Утром двадцать третьего октября лейтенант Иткин застал бабу Дусю никакой. Она, не признав его, тупо бубнила:
– Покоя от вас нет, ироды!
– Лечить вас пришел, – улыбнулся лейтенант. – Если помешал, извините, могу уйти.
Баба Дуся посмотрела на него осмысленно.
– Лечить, говоришь?
Евгений принес из кухни недопитую вчера бутылку. Хозяйка потянулась было с пустым стаканом, Иткин осадил ее душевный порыв.
– Один вопрос – один ответ. Без врак. В награду – сто граммов.
– Ты прямо немец.
– Что такое полиграф, знаете?
Баба Дуся, вытянув морщинистую шею, отрицательно покачала головой.
– По-простому – детектор лжи. Вот, держите, – вложил Иткин в руку допрашиваемой небольшой диктофон. – Будете отвечать, нажмете на это, – показал кнопку. – Соврете – прибор загудит, а я пойду на кухню и вылью оставшуюся водку в раковину, – указал на бутылку. – Начнем?
Наступило молчание. Баба Дуся переводила взгляд с бутылки на Иткина и обратно. На бутылку смотрела с вожделением, на лейтенанта – с опаской. Наконец решилась – была-не была!
– Давай, ирод.
– Вчера в вашем дворе обнаружен труп мужчины. Кто он?
Баба Дуся испуганно нажала на кнопку.
– Не знаю.
– Тогда подскажу – знакомый Дилары Садыковой.
Баба Дуся с минуту молчала, вспоминая вчерашние события. Как бы не ошибиться! Прибора боялась. Потерев надбровья, продолжила:
– Вчера это было… Нет, позавчера вечером. Диля пришла с ребенком, его с ними не было. Оставила дите, взяла ключ от времянки, сказала, вернется позднее с другом, переночует там. Больше ее не видела. Вот те крест, – перекрестилась на пустой угол. – А мужика того живьем не видела.
Не врала.
– Ладно. Сегодня будет наш врач, девочку осмотрит, не больна ли. Грипп ходит.
– Пусть. Наливай!
Иткин налил – себе глоток водки, а бабе Дусе – оставшееся. Заработала!
Чокнулись, выпили. Баба Дуся испуганно посмотрела на диктофон. Все еще держала его в левой руке.
– Че же я делаю, мне же в милицию сказали трезвой явиться?! Сутками грозились.
– Ладно, отмажу вас на сегодня. Скажу, приболела, завтра будете.
Евгений решил еще раз взглянуть на Аиду. Кивнул на дверь:
– Как она там?
– Спит, – вздохнула старая женщина. – Мне она как родная дочь. Чуть ли не с пеленок нянчила.
Иткин тихо зашел в соседнюю комнату, с умилением посмотрел на спящую девочку. Да-а, пора бы уж своих заводить.
На выездах из Алматы уже дежурили омоновцы с растиражированным портретом Садыковой Дилары. И в то же самое время женщина, несколько похожая на нее, но блондинка, сидела в служебном купе поезда, следующего из Алматы в Уральск. Кокетничала с проводником. Дочь ее лет пяти, свернувшись калачиком, спала под стук колес на верхней полке.
Автор: Казбек Исмагилов
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.