Повесть из казачьей старины.
Продолжение. Предыдущая глава - здесь.
Неизвестно, как и чем кончилась бы эта странная жизнь, если бы не саперный батальон, откуда-то пришедший на стоянку в станицу.
----------------
Колосков сразу ожил. Он быстро организовал канцелярию. Два батальонных писаря были «одолжены» ему командиром — добродушным, незлобным человеком. Рассыльным при ревкоме устроился Николка — чеботарев сын, сам чеботарь прислуживал в кабинете. Это было очень удобно для сношений с населением — чеботарь и Николка, как местные люди, знали всю подноготную станичной жизни.
Через Николку Колосков стал знакомиться со старыми казаками, по очереди вызываемыми им в ревком. Сам природный казак, рожак одной из верховых станиц, Колосков мало жил на Дону, будучи народным учителем в каком-то селе средней России. Принадлежа, как очень многие из народных учителей, к партии социалистов-революционеров, он, после октября, примкнул к большевикам и был немедленно использован ими для «мирного завоевания» казачьего населения, не без основания, почитавшегося партийным начальством ненадежным и даже опасным для нового режима. Колоскову, при назначении его на должность председателя ревкома станицы, усиленно рекомендовали, на первых порах, не очень раздражать казаков и не прибегать против них к крутым мерам. Наоборот, всячески стараться привлечь их на сторону новой революционной власти и не скупиться при этом на любые посулы хорошей и счастливой жизни.
Колосков отлично знал, каким глубоким уважением и большим моральным авторитетом пользовались среди населения казачьих станиц старые люди. Отсюда его стремление в первую голову наладить хорошие отношения с местными «бородами». Он усаживал вызванного старика в широкое атаманское кресло, предлагал ему папироску, на что получал неизменное: «покорнейше благодарим, не курящие мы». — Колоскову при этом всегда бросались в глаза желтые от табачного дыма, прожженные усы и борода собеседника, — и пытался завести разговор. И вот разговору-то никакого и не получалось. На все он только и слышал в ответ: «да-да», «оно, конешно», «вам видней», «может так, а может и не так — Бог его знает». И в результате получасового разговора: «так я могу иттить домой?»
Колосков тогда круто переменил тактику. Он принял важный вид, начал говорить свысока, строгим начальническим тоном, не вызываюшим возражений. Возражений не было и раньше... А при перемене Колосковым тона вообще ничего не было. Старик, по привычке сняв шапку, безучастно - спокойно смотрел на строгое начальство и, когда оно приказывало: «можешь идти», молча поворачивался и уходил. А Николка, с рассыльной книжкой подмышкой, нес уже повестку-вызов следующему старику.
Встречаясь на улице, казаки спрашивали друг друга:
— Был?
— Был.
— Когда?
— Третьева дня.
— А я нонче.
— Ну, как?
— Начальство карёжит. Важничает. Рубит, а не говорит. Сволота...
— А мне папироску протягивал. Ласковый такой был.
— Обожди чертяка... Вот весна придет... Слыхал новость? Шуряк Иван Евстигнеича прислал с Венцов. Гудеть, говорит, степь... Скоро, говорит, начнется...
Зима выдалась ранняя, ветренная, злющая и снежная. Станица зарылась в сугробах снега и погрузилась в зимнюю спячку. Казаки лениво расчищали дорожки от рундуков куреней до улицы, перекидывались новостями и часто кивали головами по направлении к «ревкому», когда речь заходила о представителях новой власти.
В один из таких дней дошла очередь и до о. Апполинария идти в «ревком».
Всю ночь о. Апполинарий провел без сна, не давало спать сердце. Болей никаких не было, не было и перебоев, как часто случалось раньше. Была какая-то, трудно определимая, глухая тяжесть на сердце. Временами о. Апполинарию казалось, что сердце перестает биться... И тогда трудно было пошевелиться. Рука, бессильно лежащая на груди, наливалась свинцом и до того давила на грудь, что о. Апполинарий начинал задыхаться... Широко раскрытым ртом он жадно, с хрипом ловил воздух... Потом все проходило. Сердечная деятельность постепенно возобновлялась, легче становилось дышать, можно было передвигаться... Оставалась нудная усталость, и от неё некуда было уйти... Три припадка перенес в эту ночь о. Апполинарий. Под самое утро забылся на короткое время в крепком целительном сне.
Проснулся о. Апполинарий от сильного шума — кто-то барабанил в дверь. В комнате было светло, как днем.
— Кто бы это? И как я заспался..., — думал о. Апполинарий, поспешно вставая с постели.
Это был Николка.
— Орден вам, — сказал он, протягивая рассыльную книгу.
— Входи, Николай, входи... холодно... — кутался в рясу о. Апполинарий.
Николка втащил на валенках целую гору снега.
— Какой орден? Что ты говоришь?
— Дело говорю. Прочитайте бумажку, сами увидите... Распишитесь.
О. Апполинарий заволновался ужасно. Долго искал дрожащими руками очки. Прочел коротенькое сообщение и в изнеможении присел к столу.
В повестке значилось: «Служителю культа, гражданину Солнцеву. Предлагается гражданину Солнцеву немедленно явиться в станвоенревком для дачи показаний о церковном имуществе, подлежащем реквизиции».
Вспомнив, что Николка ждет, о. Апполинарий расписался в книжке о получении повестки.
— Скажи там, Николай, что приду.
— Это как вам угодно, — сурово промолвил Николка и, шмыгнув носом, добавил:
— Не придете добром — заарестовать можем.
О. Апполинарий сжал усталую голову ладонями обеих рук.
— ... Реквизиция церковного имущества... Что это значит? Какого имущества? Церкви? О каком другом имуществе может быть речь? Неужели посягнут на церковь? — похолодел даже от такой мысли о. Апполинарий.
Наскоро оделся, упал на колени перед образом, взволнованно помолился.
При выходе столкнулся с Власьевной — старушка по обыкновению пришла на уборку дома.
(Продолжение следует)
П. Аврамов.