Я, Ольга Борисовна, признаться ни разу не жалею, что брак наш совершенно тобой нынче разваленный. Можно сказать, я этому даже по-своему счастлив.
И окружение мое отмечает, что настроение у меня юморное, ходкое. Весь я будто ртуть живой сделался.
Только теперича, выплюнувшись из плена законных отношений, могу я вздохнуть с облегчением. Отереть пот и зажить так, как мечтал с юношеской поры. Я ведь творец, Оля, по натуре. Искатель приключений и авантюрист до мозга костей. Смело брошусь я разрушать старое и новое всякое открывать. Возможно, изобрету бесколесный велосипед. Или посещу отдаленные уголки страны. На камчадалов полюбопытствую. Постигну ремесла какой-нибудь чуди-заволочской. Мне, Ольга Борисовна, любое теперь море по колено. Я свободная птица по семейному статусу. Долой оковы.
А все годы совместной жизни в семье я не владел пониманием. Тянули меня, Оля, в этой семье в моховое болото житейских заботишек. Всей этой домашней возни и мелких страстишек потребительской женской натуры. Хлебанул уж по маковку. О, как часто я слышал жестокие фразы. “Григорий, у Васеньки прохудились ботики. Достань нам немного средств - ребенок сопливит без теплой обуви”. Или вот еще - часто. “Григорий, нам категорически не хватает продуктов питания. Ты съедаешь все самостоятельно. Машенька опять без молока на ужин. А она любит пропустить стаканчик на грядущий сон”. И все - надо, надо, надо. Все дай, принеси, обеспечь. Туда же - занавески в горохи, мыло против бактерий, картофеля мешок, лекарства от кашля, квитанции, шмитанции, потекшие краны, собрания родительские. И кубики, кубики, всюду эти подлые кубики, о которые я спотыкался и рисковал шеей.
Ты много винила меня, Оля, в том, что скуден рацион и тесно жилище. Но дело ли это мужа? Ведь издревле так повелось - очаг хранит сугубо женщина. И нет ей ничего дороже. Она, женщина, жизнь за очаг положит. Горло за него перегрызет сопернице.
А что же наш очаг, Оля? А наш очаг из женских рук выпихивался в руки мужские. Те самые, которые штурвалы кораблей держать призваны, ракеты запускать, открывать всякие Атлантиды, охотиться на пещерного льва или шертистого носорога. А меня, авантюриста и искателя - об землю физиономией. То в продмаг меня, то на мусорку с мешком отбросов.
Пыталась ты, Оля, сузить, так сказать, мужское мое естество до уровня нехитрых бытовых запросишек. Будто и не творец я, не авантюрист, не венец творения природы. А вьючный верблюд. Хотя условия для очага были тебе мало-мальски предоставлены. И тазов жестяных два штуки, и печка газовая имелась, и машина стиральная “Гном”. В прошлые времена у женщин менее всего в хозяйстве имелось. Но честно служили они очагу. А ты чего-то взбеленилась, чего-то взъерепенилась. И развалила союз. И это на твоей совести, Оля, и это с тебя дети наши испросят.
Пойми, Ольга Борисовна, нам, мужчинам, требуется полет души. Нам просторы для творчества требуются. Нам океаны подавай, нас в космосы запускай, мы на орбиту просимся, мы хотим в пампасы, мы дети планеты. А ты, Оля, все стреножила меня. “У Васеньки аденоиды, у Машеньки кружок по пению, дай денег, а то не пускают нас петь на пении, а Машенька плачет слезками”. А я страдал. Как ледоход атомный в теплой луже. Загнанный в тесную клетку быта лев. С этими вечными “дай” и “надоть”. “Ипотека”, “а когда зарплата, а че так мало, а у Дуси муж больше зарабатывает, а у Зины супруг с детьми возится по личному желанию, а ты негодяй, ты не возишься, ах, зачем я за тебя вышла”.
И очень правильно Исаак Ньютон, Оля, не женился никогда. Он понимал свое великое предназначение. Фурье - туда же. Спиноза, Геродот. И я буду как все эти прекрасные мужи. Свободным, одухотворенным, диким.
Меня прошу не искать. А дети вырастут - и все поймут. Они, надеюсь, унаследуют мою живую и буйную натуру.