Колдовство на 8 марта и тюльпаны по 100 рублей

Восьмого марта стояла в очереди в цветочном магазине.

Одни мужчины и я. Юра, правда, вместе со мной был — ему нужно было купить маме и сестре тюльпаны.

А мне нужно было купить цветы своей маме и отцу, и Серёжику, и отцу Юры, и Володе — мужу Нади. Мне нужны были розы. Тюльпаны-то долго не хранятся на улице, розы хоть два-три дня полежат.

Мужчины сонные — утро раннее. В спортивных костюмах, по-домашнему. Берут кто охапку, а кто пятнадцать штучек. Тюльпанчики хилые, с едва появившимся бутоном — смотреть не на что.

Продавцы рады очереди — деньги. Уверяют, что цветок свежайший, вчера привезенный и простоит три недели.

Мужчины довольны. И собой — могут купить. И, наверное, вообще удавшейся жизнью — машины возле магазина сплошь дорогущие.

Юра злится: зачем я поехала. Вот, одни мужчины же в очереди. Но мы договорились — он поедет к своей маме, а я к своей. Сама, на маршрутке. Пока побуду, уберусь. А ему ехать почти двести километров до соседнего города, так зачем ему тратить время на меня? Пусть это время он побудет лучше со своей мамой.

Подходит наша очередь, Юра потихоньку спрашивает: какие тюльпаны лучше купить? А выбрать-то и нечего. Малюсенькие, тщедушные. Берём белые и сиреневые. И тридцать роз — на кладбище. Тюльпаны по 100 рублей, розы по 180.

Ничего, раз в год можно — праздник.

Я еду на кладбище и вспоминаю, как ехала в этот день три года назад. И встретила бабушку старенькую-престаренькую. И хотела её поздравить, отщипнула от охапки тюльпанов несколько штук. А она испугалась, что я колдую. Эка беда. Я тогда, помню, даже опешила: какое колдовство?

Ну да ладно.

Вернуть бы то время — жив был Серёжик. Но нельзя...

Ах, если бы она была жива,

Я всё бы отдал за неё, всё бросил.

Слова, слова, слова, слова, слова.

Мы все их после смерти произносим.

И пишутся в раскаяние стихи,

Но в глубине души навеки будут с нами

Грехи, грехи, грехи, грехи, грехи,

Которые не искупить словами.

© Валентин Гафт

Как мне сказали в церкви: так лучше. Ну да. Их детям лучше смотреть на солнце. А Серёжику лежать в могиле. Да-да. Так лучше.

Еду в новом автобусе. А Серёжик никогда не проедет в нем. Никогда. Не заслужил. Ему лучше в могиле. Да, конечно...

А на кладбище уже много-много людей. И часовня открыта. И моя знакомая радостная стоит на ступеньках. Та, что служит в церкви.

— Владимировна, заходи, заходи, милая, — говорит она мне, — завтра родительская, а с понедельника — Масленица, а через неделю пост.

Я захожу оставить записочки по старой привычке. Ни во что я больше не верю. Если бог есть и он добрый, то почему допустил муки детей?

Моя знакомая служительница отвечает просто: за грехи...

На днях прочла интервью одного священника, который служит в храме при детском хосписе. И он попросил прощения за всех священников, всех мирян, кто вот так отвечает: смерть детей за грехи родственников.

Нет этого, — говорит этот добрый священник, — просто есть радость и есть горе. И людям, понесшим такую утрату, приходится жить в горе. И ничего нельзя сделать...

Для Найды у меня были подарочки на 8 марта. Элитный корм и игрушка. Корм был не съеден до конца — объелась. А игрушка пришлась по душе. Потрепала его от души. Куда-то задевала потом. Хоть бы на чью-нибудь могилу не отнесла. А то придет человек к своим близким, а там розовый заяц с бантом. Тоже, небось, подумает, что колдуют...

Берегите своих близких.

Пусть у вас всё будет хорошо.

С уважением, Женя.