Из воспоминаний барона Василия Алексеевича фон Роткирха (литературный псевдоним Теобальд)
Генерал-вагенмейстер гвардейского корпуса Соломка (Афанасий Данилович), в начале пятидесятых годов, в Петербурге, получил от княгини Г. письмо в таком роде:
"Податель этого письма, кавказский герой, капитан Апшеронского полка Платов, прибыл на днях в Петербург, с рекомендательным ко мне письмом от княгини Орбелиани (здесь супруга Григория Дмитриевича Джамбакуриан-Орбелиани, бывшего командиром Апшеронского полка), которой, впрочем, я совсем не знаю; княгиня поручает его моему покровительству. Он был в плену у Шамиля несколько лет и, наконец, бежал около полугода назад.
Теперь он желал бы вновь поступить на службу, но уже не строевую, а как человек израненный, куда-нибудь городничим и быть причисленным к комитету о раненых. Вчера я пригласила капитана Платова на вечер; он растрогал до слез меня и всех моих гостей рассказами о страшных бедствиях, перенесенных им в плену. Не знаю, что я могу для него сделать, а потому поручаю его милостивому вашему вниманию".
Соломка, прочитав письмо, велел позвать в кабинет подателя. Вошел довольно представительной наружности офицер лет 40, с рукою на перевязи, массою орденов на груди (в том числе и св. Георгия) и в папахе.
- Рекомендуюсь вашему превосходительству, - капитан Апшеронского полка Платов.
- Очень рад познакомиться с одним из наших кавказских богатырей, - отвечал Соломка, протягивая ему руку.
- Прежде всего, ваше превосходительство, позвольте мне присесть: тяжело стоять солдату, чуть не всю кровь свою пролившему за Царя и Русь Святую.
Соломка схватил его за обе руки и усадил в мягкое кресло.
- Очень рад, что на мою долю выпало быть вам полезным, по мере моих сил. Но что я могу для вас сделать? Чего вы хотите?
- Куска хлеба, ваше превосходительство, куска хлеба! Как попавший в плен, я был исключен из списков полка Высочайшим приказом, но как возвратившийся, вновь в полк не зачислен. Но я этого и не добиваюсь: я не могу уже служить в полку; желал бы однако быть зачисленным по армии, с назначением городничим в один из подмосковных городов и с отпуском мне пенсии за раны.
Я знаю, что значит хлопотать в столице: наш чудо-богатырь Николай (Павлович) добрый Царь, но чтобы до его слуха долетел голос истинной нужды, надобна особая протекция; а у меня, боевого кремня, никакой протекции нет, и я скорее околею с голода, чем дождусь к себе милости царской. Так вот я и решился искать пути, по которому мог бы попасть к Наследнику Александру Николаевичу, человеку с великою, истинно русскою душой.
Его Высочество принял бы к сердцу мои страдания и великодушно отёр бы мои слезы. Не можете ли вы, ваше превосходительство, открыть мне милосердия двери к сердцу Его Высочества?
- У Его Высочества, как у главнокомандующего гвардейским и гренадерским корпусами, я имею доклады по четвергам. Завтра, стало быть, мой докладной день, и я испрошу соизволения Государя Наследника на принятие вас в назначенный день. Ответ Его Высочества я сообщу вам завтра же. Вы потрудитесь пожаловать ко мне завтра в пять часов на тарелку супу.
- Покорнейше благодарю за честь, ваше превосходительство, постараюсь воспользоваться приглашением, ежели дозволять мои докучливые раны.
- Есть у вас, капитан, какие-нибудь документы о вашем звании? - спросил Соломка.
- Какие же могут быть документы у человека, бежавшего из плена? Есть только краткая выписка о моей службе до плена, составленная мною из памяти, совершенно частным образом. Слава Богу, что мои герои-товарищи помогли мне одеться и дали возможность доехать до Петербурга.
Капитан Платов очень фамильярно раскланялся с генералом и ушел.
На другой день Соломка пригласил к обеду некоторых из высокопоставленных лиц и дам, предупредив их, что им предстоит услышать очень занимательный рассказ одной замечательной личности.
На утреннем докладе Соломка доложил Его Высочеству о капитане Платове.
- Мне уже сказывали о нём, - отвечал Государь Наследник. Говорят, он произвел фурор у княгини Г. Очень рад помочь ему, в чем могу. Пусть он представится мне в воскресенье, после обедни.
На обед к Соломке съехалось гостей человек двадцать; всем им хозяин представил Платова, и все обласкали несчастного. К концу обеда одна из дам попросила его рассказать о пребывании в плену у Шамиля.
- Ах, графиня, - начал Платов, - при одном вспоминании об этом ужасном времени мороз подирает у меня по коже. После несчастного для нас дела на Алазани, я лежал в кустах, простреленный в грудь навылет и исходил кровью. До слуха моего долетали страшные крики наших раненых, которых добивали мюриды.
- О, Боже, какое варварство! - воскликнула одна дама.
- Да, сударыня, - продолжал Платов: - наших раненых надобно немедленно убирать с поля битвы, потому что горцы, как им, так и убитым, отрезают головы и представляют Шамилю, за что и получают награды. Так вот, на меня налетели три мюрида, но, узнав во мне офицера, захотели живым представить меня Шамилю. Каждый из них желал завладеть мною, и потому меня начали тащить в разные стороны за руки и за ноги, покуда самый здоровенный из них не завладел мною, оттолкнув прочих и пригрозив им кинжалом.
Осмотрев мою рану, мой обладатель засунул в нее шомполом какую-то траву, не то табак, не то полынь, которая начала меня ужасно жечь, потом заткнул рану пыжом от заряда, схватил меня, перекинул поперек седла, крепко приторочил арканом и вместе с прочими отправился в путь. На мои страдания дикарь не обращал ни малейшего внимания.
Голова моя висела как гиря, руки и ноги болтались и сводились судорогами. Я просил хоть капли воды, но черкес не понимал меня, и когда я начинал очень стонать, он крепко стегал меня нагайкой и заставлял молчать. Смерть моя приходила... я чувствовал, что умираю и, наконец, лишился чувств.
Все слушали с величайшим вниманием; казалось, был слышен полет мухи; одни дамы нервно дрожали, другие утирали глаза платками.
- О, несчастный мученик! – заметил кто-то из мужчин. Пожалуйста, продолжайте.
- Долго ли длился мой обморок, я не знаю, - продолжал Платов; но я очнулся в холодной воде. Мюриды переправлялись вплавь чрез какую-то горную речку; я непременно захлебнулся бы, если бы не был в обмороке; но я пришёл в себя только тогда, когда лошади выскочили на противоположный берег и начали отряхиваться. Горцы остановились на привал, стреножили лошадей и пустили их пастись; меня мой варвар положил на траву, сел подле меня и начал грабить: сорвал мои ордена и медали, золотой крестик с шеи, снял с пальца кольцо покойной матери и забрал часы и все деньги, какие при мне имелись.
Потом он дал мне сухую лепешку, чурек по-ихнему, и напоил теплою и мутною речною водою. В этом состоял мой завтрак, обед и ужин в длинный знойный летний день.
- Бедный! бедный! - послышались голоса за столом. - Дальше, дальше, капитан! Это в высшей степени интересно!
- Дальше сударыня? Дальше, что раз, то хуже! Целую ночь и еще целый день везли меня переброшенного чрез коня и привязанного арканом. Мюрид пробовал посадить меня за собою верхом и приторочить за ноги, но я был так слаб, что валился как сноп. Наконец, к вечеру другого дня мы прибыли в аул Шамиля. Нас встретило много женщин и наших пленных русских солдат.
Женщины начали бить меня, плевать в лицо и драть за волосы; никто не мешал такому их удовольствию; особенно больно доставалось мне от тех женщин, которых родные погибли в битве. Шамиль вышел, осмотрел меня и через переводчика, нашего беглого солдата, начал меня допрашивать. При всяком ответе, который Шамиль находил, почему-либо неискренним, я получал от переводчика удар плетью.
Убедившись, наконец, что я ровно ничего в России не имею и что меня выкупать некому, Шамиль приказал заковать меня в кандалы, поместить вместе с прочими пленными, лечить рану, а по излечении употреблять на тяжёлые работы, наравне с другими.
- Счастье еще, что хоть велел лечить! - заметила одна из дам.
- Ох, сударыня! Лучше бы меня эти варвары не лечили! В рану мою каждый день всаживали какие-то жгучие травы, о которых я уже говорил вам и шомполом впихивали грязную тряпку, которую на другое утро вынимали, покрытую гноем и кровью, выполаскивали, и опять, таким же способом, забивали в рану.
- Очень примитивный способ лечения! - отозвался кто-то.
- И оригинальный! - добавил другой.
- И что же? Залечили вашу рану? - спросил хозяин.
- Вообразите, ваше превосходительство, чрез месяц она зажила снаружи; не менее того, однако же, я до сих пор страдаю от нее ужасно: травы ли остались в ней, или тряпка еще не перегнившая, не могу понять. Но позвольте продолжать. Помещалось нас человек пятнадцать в одной темной сакле; спали мы, скованные, на голой земле; белья, разумеется не меняли; нас поедом ели разные насекомые; какие-то жучки и муравьи осыпали все тело, пауки и даже жабы прямо вскакивали на лицо; между тем, кандалы содрали нам всю кожу с ног и резали голые кости.
Несмотря на то, нас заставляли работать наравне с рабочим скотом, впрягали в телеги и сохи человек по десяти и когда мы изнемогали от усталости, то жестоко били и истязали до крови. Мы умирали и от голоду. Кормили нас падалью: кусок вонючей, палой лошади или барана кидали нам раз в день, и мы должны были сами варить или жарить эту падаль и есть без хлеба и без соли, большею частью в полусыром виде, потому что нам не давали времени сварить ее.
Конечно, мы заболевали от этой пищи, но не смели жаловаться на болезнь; иначе нас колотили не на живот, а на смерть, и многие умирали под нагайками.
- О, Боже! - крикнула одна дама, заливаясь слезами. - Ради Создателя не продолжайте, или я упаду в обморок. Даму действительно увели из-за стола.
- Вы не пытались прежде никогда бежать из плена? - спросил хозяин.
- Ох! дорого нам стоила эта попытка. Стража наша чуть не каждый день повторяла нам приказание Шамиля, что за попытку бежать нас ждет самая лютая казнь, именно содрание кожи. Конечно, мы боялись и думать о попытке к свободе. Но всякому терпение есть конец, и мы предпочли смерть тяжкому рабству.
Шамиль предпринял огромный набег на наши пределы и выбрался в поход недели на две. Между нашими пленными нашелся солдатик, который начал нас подстрекать к побегу, зная, что с выступлением Шамиля в поход, стража наша совсем за нами смотреть не станет. Многие не соглашались; но человек шесть или семь, в числе их и я, решились бежать, с тем, что если бы, паче чаяния, мы попались в руки черкесам, то лишим себя добровольно жизни, бросившись с утеса в пропасть.
Стража, по выступлению Шамиля, действительно бросила нас, и даже не давала нам ничего есть. Нам удалось разбить наши кандалы, и мы ждали только благоприятного случая. Солдатик уверял нас, что отлично помнит дорогу и поведет в сторону противоположную той, в которую направился Шамиль. Вот-с темною ночью выползли мы из сакли, не слушая убеждений оставшихся на месте более трусливых товарищей; всю ночь пробирались осторожно, держась друг за друга. Утро застало нас далеко от места нашего плена. Мы прилегли отдохнуть в кустарнике, на высокой площадке над страшною бездной.
- Страшно становится, чем это кончится? - прервал один из мужчин.
- Увы, страшно и кончилось! Стража наша, сведав чрез ренегата о побеге, начала пытками допрашивать оставшихся товарищей, в какую сторону мы отправились и исторгла признание. Скоро стража нас достигла. Согласно уговору, мы побежали на край утеса и начали соскакивать в бездну; четыре человека успели убиться на смерть, а трое, пораженные меткими пулями, упали не достигнув утёса.
Один был убит пулею в голову наповал, другому прострелена нога, а мне раздроблено плечо. Черкесы как молния налетели на нас и начали жестоко бить нагайками. Пытались было спуститься в бездну, чтобы достать хотя головы погибших, но это им не удалось. Тогда, отрезав голову убитому и, связав нас двоих арканами, буквально поволокли в аул. Не помогли ни мольбы, ни слезы! Нас тащили как кули соломы; об острые камни мы сорвали себе почти всю кожу.
Товарищ мой был счастливее меня: в аул притащили его уже мертвым и потому сбросили со скалы на съедение шакалам. Меня же раздели и начали жестоко сечь по израненному и окровавленному телу, покуда я не лишился чувств. Тогда меня опять заковали в кандалы и оставили до решения Шамиля.
Еще две-три дамы, залившись слезами с нервными всхлипываниями, ушли из-за стола.
- Помилуйте, ваше превосходительство, - сказал капитан Платов: - позвольте мне не продолжать, или я всех ваших гостей разгоню моим рассказом.
- Сократите ваш рассказ, г. капитан, - возразила на это одна княгиня, - но все-таки кончите и выпустите страшные подробности.
- Мне немного остается досказать, господа. Шамиль приказал было, согласно обещанию, содрать с меня живого кожу; но какая-то женщина, - говорят мать Шамиля, - на коленях вымолила мне прощение, и он приказал дать мне пятьсот нагаек, а потом приковать за шею к столбу. Много лет провел я с цепью на шее, покуда, наконец, вторично не решился бежать; но если бы я опять попался, то вот этим самым кинжалом, который украл я до побега, я поразил бы себя в сердце и живой в руки ни за что бы не дался. Но Бог спас меня.
Долго, долго шел я, сам не зная куда, шел только ночью и вдруг очутился на берегу Каспийского моря... Добрые люди довезли меня до Ленкорани, и вот я на родине! Руку мою залечили; она срослась, но я ею не владею.
Все общество было очаровано рассказом; мужчины и дамы наперерыв друг пред другом предлагали капитану Платову свою протекцию, а некоторые обещали сегодня же на вечере передать рассказ этот Их Высочествам.
Между тем капитан Платов, убежденный, что Его Высочество сегодня же о нем узнает более подробно, решился, не ожидая воскресенья, явиться к нему завтра же, т. е. в пятницу. Он отправился прямо к Наследнику и велел о себе доложить. Адъютант сначала не решался; но, зная из вчерашнего рассказа, кто такой Платов, доложил. Его Высочество приказал немедленно принять его и вышел к нему с супругою и с сыном Николаем Александровичем, имевшим тогда семь или восемь лет.
- Простите, Ваше Императорское Высочество, - начал Платов, - русскому человеку, что он прямо обращается к сердцу Русского Царевича и без спроса восходит на ту широкую лестницу, которая открыта для богатого и бедного, для счастливого и несчастного.
- Здравствуйте, Платов! - отвечал с безграничною добротой своею Александр Николаевич. Я знаю уже вашу историю; нам передали почти дословно рассказ ваш о тех бедствиях, которые перенесли вы в плену. Бог спас вас для того, чтобы наградил Царь; и я ваш ходатай.
- О, благодарю вас, Ваше Высочество, будущий великий Русский Царь. Одно ваше слово сделает для меня в один день то, на что нашей канцелярской рутине нужны месяцы.
- Я сегодня доложу о вас Государю.
- Да воздаст вам Господь сторицею, Ваше Высочество!
- Вы чего же хотели бы на первый раз?
- Полной пенсии за раны и места городничего в одном из подмосковных городов.
- Есть у вас какие-нибудь документы о вашем звании?
- Какие же, Ваше Высочество, могут быть у меня документы, после моего плена? Вот краткая записка о моей службе, составленная совершенно частным образом, на основании одних моих воспоминаний.
Его Высочество взял записку, поехал в Зимний дворец и рассказал Государю все, что знал о Платове. Государь также близко к сердцу принял печальную повесть возвратившегося пленника, передал записку дежурному генералу Главного Штаба Его Величества генерал-адъютанту П. Н. Игнатьеву и повелел найти Платову просимое место в одном из подмосковных городов, о чем и составить скорее доклад.
Случилось, что в тот же день, в числе прочих, Государь изволил принимать и командира Апшеронского полка (Николай Семёнович Кишинский).
- Ты слышал, - спросил его Государь, - твой Платов вернулся из плена? Он несколько дней уже в Петербурге.
Полковой командир пришел в неподдельный восторг: - Слава Богу, Ваше Императорское Величество, что он жив! До сих пор все были убеждены, что он убит в плену.
- Разве он к тебе не являлся?
- Никак нет, Ваше Величество; вероятно, он не знает, что я здесь.
Это было в пятницу, как сказано выше. В субботу Платов зашел к генералу Соломке узнать, что слышно по его деду. Соломка сказал, что записка его передана лично Государем дежурному генералу, с тем, чтоб он скорее составил Высочайший доклад.
В воскресенье Платов опять затесался к Наследнику и сказал: - Ваше Высочество! Чего я боялся, то и случилось: дело мое попало в Главный Штаб, и теперь пойдет долгая канцелярская процедура; а между тем я умираю с голоду, и мне некуда приклонить мою несчастную голову и успокоить мои изувеченные и поломанные кости.
Наследник вызвал к себе дежурного генерала.
- У вас всё справки, да справки, а между тем изувеченный воин умирает с голоду. Сытый голодного не понимает. Чтобы доклад был сделан Государю не позже завтрашнего числа. Слышите?
Игнатьев, возвратясь домой, послал за старшим адъютантом Лубяновским (Федор Петрович?) и начал жестоко разносить его.
- Помилуйте, ваше превосходительство, я не могу сделать наобум доклада: записка капитана Платова не согласуется ни с одним Высочайшим приказом, и я не могу установить его личности. А между тем Наследник изволит гневаться и требует, чтобы доклад Государю был сделан непременно завтра.
Но для установления личности Платова есть самое простое средство: командир Апшеронского полка в Петербурге, потребуйте его и Платова завтра ко мне в 10 часов утра; они узнают друг друга, и личность последнего восстановится, а сведения о нем можно вытребовать из полка и после. Действительно, ничего не могло быть проще. Лубяновский обещал это устроить.
На другой день Игнатьев вышел в приёмную, в сюртуке, без эполет и аксельбанта, и принял командира Апшеронского полка.
- Так вы не видали еще Платова? - спросил его дежурный генерал.
- Горю нетерпением, скорее его увидеть. Слава Богу, что он жив! У нас существует общее убеждение, что Шамиль велел содрать с него кожу за то, что он не хотел принять ислам.
- Вот вы сейчас увидите его; я нарочно послал за вами обоими, чтобы вы у меня встретились.
Вдруг двери отворились, и вошел Платов.
- Что, ваше превосходительство? - спросил он заносчиво. - Исполнили вы, наконец, Высочайшее повеление и волю Государя Наследника?
Командир полка не обратил внимания на вошедшего; последний со своей стороны не заинтересовался полковым командиром. Это поразило Игнатьева.
- Вы не узнаёте этого штаб-офицера? - спросил Платова Игнатьев, указывая на командира полка.
- Я его совсем не знаю.
- Как? Не знаете вашего полкового командира? Полковник, - продолжал допрашивать Игнатьев: разве вы не узнаете капитана Платова?
- Это не Платов, - отвечал полковник. - Платова я знал отлично.
Капитан растерялся и собирался с ответом.
- Кто вы такой? - грозно спросил Игнатьев, подозревая что-то.
- А вы кто такой? - в свою очередь дерзко спросил капитан.
- Я дежурный генерал главного штаба Его Величества генерал-адъютант Игнатьев.
- Я этого не вижу.
- Потому что я без эполет и аксельбанта? Но я вижу, кто вы такой! Адъютант, войдите сюда.
Платов начал срывать с себя и бросать на пол ордена, эполеты, саблю, повязку с руки и кинжал.
- Попался, нечего делать: я в вашей власти. Я писарь харьковского гарнизонного батальона, бежал из кавказских линейных батальонов, в которые был сослан. Называюсь я Полатов. Вышла поразительная картина.
Полатов отправлен на гауптвахту, а Игнатьев поехал с докладом к Наследнику и к Государю. Происшествие это крепко огорчило Его Высочество и разгневало Государя Императора. Его Величество повелел судить Полатова военным судом при образцовом пехотном полку. На предварительном следствии выяснилось, что Полатов злодействует уже давно, что получает пенсию из трех казначейств, под разными именами и имеет четырех жен в разных местностях России.
В Харьковском гарнизонном батальоне он был судим военным судом за разные подлоги, за побег из службы и воровство, прогнан шпицрутенами сквозь строй чрез пятьсот человек один раз и сослан в кавказские линейные батальоны, откуда несколько лет назад бежал.
Суд при образцовом полку приговорил Полатова к лишениям всех прав состояния, прогнанию шпицрутенами чрез пятьсот человек три раза и к отдаче в динабургские арестантская роты на двенадцать лет. Лет через пять он бежал из арестантских рот, но был пойман, прогнан сквозь строй в третий раз, через тысячу человек двоекратно, и умер в динабургском военном госпитале от последствий наказания.