Среди тем, проблем и вопросов, какими озабочены пушкинисты, есть одна, как сказал бы известный исторический персонаж, «закавыка», мимо которой почему-то проходят все. Суть её можно сформулировать следующим образом: как, собственно, получилось, что среди огромного числа людей, чьи взгляды в то время можно было счесть антиправительственными, антимонаршими, антиаракчеевскими, атеистическими, то есть по логике заслуживающими той или иной формы репрессии, первым, на кого гнев падал непременно, всегда оказывался именно Пушкин?
Или что, не ходило в списках других, кроме «Вольности», стихов иных авторов? Не существовало, помимо пушкинских, эпиграмм, направленных против царского любимца Аракчеева? Не имелось других, кроме Пушкина, людей, разделяющих атеистические взгляды?
Ходили, существовали, имелись, но каждый раз список инакомыслящих и за то наказанных начинался обязательно с Пушкина. Даже первые «декабристы» — Раевский и Орлов — пострадали по времени много позже высылки поэта из столицы. А ведь в той или иной форме вопросы эти вставали ещё перед современниками Пушкина. Долго знавший поэта Ф. Ф. Вигель недоумевал:
«Когда Петербург был полон людей, велегласно проповедующих правила, которые прямо вели к истреблению монархической власти, когда ни один из них не был потревожен, надобно же было, чтобы пострадал юноша, чуждый их затеям, как последствия показали. Дотоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным тогда мучеником за веру, которой даже не исповедовал. Он был в отношении к свободе то же, что иные христиане к религии своей, которые не оспаривают её истин, но до того к ней равнодушны, что зевают при одном её имени. И внезапно, ни за что ни про что, в самой первой молодости, оторвать человека от всех приятностей образованного общества, от столичных увеселений юношества, чтобы погрузить его в скуку Новороссийских степей».
И что, за каждым ратующим за свободу, равенство, братство была установлена полицейская слежка? Смею думать, тогда не случилось бы декабрьского восстания.
А сколько атеистов в те же дни было отправлено так же по своим родовым имениям «под домашний арест»? Вы можете назвать их имена? А Пушкин, однако, по этой причине отправлен.
У меня нет безальтернативного объяснения этой «закавыки». Не хочется думать, что причиной всему случившемуся была обыкновенная человеческая зависть. Или, как следует из знаменитых слов из письма Пушкина Вяземскому в ноябре 1825 года, дело всё же в том, что человек «…в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего»?
Тут напрашивается соединить как звенья одной цепи несколько отдалённых по времени событий. В качестве первого из них назову то, как завсегдатаи салонов и театров смаковали сплетню, будто кумира санкт-петербургской золотой молодежи шестисотлетнего дворянина Пушкина выпороли в полиции, точно крепостного хама. А далее вспомню трагические дни, когда тот же круг лиц бурлил в «VIP-зоне», которой являлся царский двор, наблюдая за публичным флиртом самого модного в столице донжуана и самой красивой женщины Северной Пальмиры. Когда все замерли в сладком ожидании — когда же кокетство обернётся явной связью?
Неужели божественная гениальность Пушкина на протяжении всей его жизни столь раздражала сознание окружающих, что против него беспрерывно выставлялся грубый заслон?
Судьба уготовила ему участь быть одиночкой. И вроде бы личность незаурядная, многие даже находили Пушкина приятным, но вечно неудобный в общении. Про таких говорят: «Не гибкий, делает то, что хочет». Любое исключение странно. А тут чуть не у каждого есть законная возможность раздражённо думать: «Не такой, как все, и самое ужасное, не такой, как я».
И та же судьба заставила его испить чашу быть публичным человеком. Вот и получилось горькое варево: беспомощность публичного одиночества. Можно представить, какое бешенство бурлило в нём, принуждённом терпеть это неотвязное проклятье.
Ведь, если воспользоваться языком настоящего времени, Пушкин не был заражён вирусом отечественной победы над Наполеоном и взятием Парижа. Невозможно увидеть в нём сфокусированного неприятия Александра I — поэт-вольнодумец, конечно, «читал свои Ноэли», произносил, бравируя, «Тираны мира! трепещите!», но был всё же «рукописным бунтарём», не он «обнажал цареубийственный кинжал». Думаю, вряд ли его слово виделось правительству «страшнее пистолета». И потом, никак нельзя отнять у вольнодумца Пушкина его строк о государе, наверняка известных Александру I:
Там — громкой славою
Сильной державою
Мир он покрыл.
Здесь безмятежною
Сенью надежною
Нас осенил.
Так почему столь последовательное отторжение: сначала на Юг, потом в Михайловское?
Почему непрекращающаяся слежка? И какая разнообразная. Чего стоит один факт, обнаруженный Н. Эйдельманом. Он нашёл в архиве дело Бошняка, агента III отделения. Из документа явствовало, что по высочайшему повелению в Псковскую губернию направлен коллежский советник Блинков, имеющий на руках подписанную бумагу «о взятии и доставлении по назначению одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем объявят при самом его арестовании». По сути это был ордер на арест поэта. Он выдан 19 июля 1826 года, то есть во время нахождения Пушкина в Михайловском, за 2 месяца до освобождения. Поэта арестовали бы, случись подходящий повод.
Почему неизменный и унизительный «короткий поводок» и горькая слава неблагонадёжного? Почему власть и «общественное» мнение отчётливо наблюдают невидимое и не различают очевидного?
Почему по сей день на уроках литературы, как почти два столетия назад, Пушкин нашими учителями рисуется «певцом свободы», таким неистовым обличителем государственных устоев России, ожесточённым ниспровергателем царизма, что куда там до него революционно настроенному Герцену со своим лондонским «Колоколом»? Нет ответа.
Кстати, многим ли учителям известно, откуда, собственно, возникло это ставшее устойчивым словосочетание «певец свободы»? Кто, когда и за что так нарёк поэта?
Так нарёк себя сам Пушкин весной 1821 года в строках неоконченного послания к членам кружка «Зелёная лампа», посвящённых братьям Всеволожским:
Вы оба в прежни времена
В ночных беседах пировали
И сладкой лестью баловали
Певца свободы и вина.
Как видим, звучный титул, широко используемый нами, вырван из контекста тонкой самоиронии автора стихов, который вряд ли мог предположить, что по истечении времени потомки из числа политических фанатов эти два слова захотят отлить из бронзы и в таком виде накрепко прилепить к его имени.
Уважаемые читатели, голосуйте и подписывайтесь на мой канал, чтобы не рвать логику повествования. Не противьтесь желанию поставить лайк. Буду признателен за комментарии.
И читайте мои предыдущие эссе о жизни Пушкина (1—218) — самые первые, с 1 по 28, собраны в подборке «Как наше сердце своенравно!», продолжение читайте во второй подборке «Проклятая штука счастье!»(эссе с 29 по 47).
Нажав на выделенные ниже названия, можно прочитать пропущенное: