Веня больно много на себя взял. Решил, что силу большую обрел. А о том, что власть и деньги не дают бессмертия ни душе, ни телу – не подумал. Наглеть начал, короля из себя изображать. А что с неугодными царями испокон веку делали? Вот то-то и оно.
Ему бы здесь, в чащобе пересидеть. Затихнуть. Нет. Дела, дела, разгуляться негде, королевства маловато. Надо бы дорожку новую торить. Про дорожку хвастался и другую «дорожку» американской кредиткой правил. Втянет в себя порошок, ноздри белые, глаза от жира заплывшие, блестят, как у поросенка. Трясется от хохота, свинья.
А потом, прекрасным нежным утром, два выстрела всего. Раз! Два! И нет больше Веньки Гуляева! Отгулял… Уже на похоронах, пышных и пафосных, чувствовала Женя, вдова и наследница – вороны над головами кружат, смотрят черными бусинками глаз и прицеливаются.
Все, что не в активах было, все, что блестело, все, что бряцало – в сумку клетчатую. Не пожалела долларов на летуна, расплатилась, как положено, да и отпустила восвояси:
- Молчите, Леонид! Молчите! Жива буду, в золоте искупаю, как в права наследницы войду.
Леонид, летчик, человек тертый, проверенный, и золотишко любит пуще матушки родной и молодой красули-любовницы. Молча кивнул и отчалил. Женя весь вечер голову изломала – найдут ее рано или поздно. Изувечат, отберут капиталы. Ненадежная лежка, накатанная. А как глянула в глаза сторожу своему лесному, так и от сердца отлегло – вот кто – могила!
В один из мартовских погожих дней, когда затенькали радостно синицы: «Тинь-тинь-тинь! Живы мы, живы мы!», выбралась Женя из своей берлоги, потянулась длинным тренированным телом и спросила верного пажа:
- Зайцев будем жарить? Есть хочу!
Тот глазами заморгал, опоздали, мол, нельзя. Окот у зайчих скоро, пузатые, еле прыгают. Не надо.
- А кого съесть можно?
- Глухаря!
- Так и ступай! – приказала.
Он наутро убежал. Весь день мотался по урману. Явился счастливый, и глаза будто вешним солнцем промыты. За плечом здоровенный глухарь, коронованный красной бровью, болтается. Токовал ведь, голос пробовал, к любви и продолжению рода стремился, а его выстрелом обрезали, заглушили, уничтожили.
Женьке отчего-то стыдно стало – не тварь же она бесчувственная.
- Зачем убил? Я пошутила. Не буду! – сердито сказала.
Но с Ромой случилось что-то. Затвердел лицом, осунулся, сверкнули гневные глаза:
- Коли убили, надо есть. Я не изверг и животную, почем зря, не убиваю!
Женька вдруг смекнула: ой, жох, парень. Дурачок, дурачок, а характер имеется. Махнула рукой: валяй.
Он его в казане с салом свиным топил, тушил, жарил. Без жира мясо жесткое – работал глухарь, зиму бедовал, выживал. Это не свинья в загоне. Под глухаря выпили красного вина. А потом Женя, заалев щеками, вдруг подластилась к хмурому охотнику, шею его обвила, губами к губам прижалась…
Потом у них была хмельная, сумасшедшая весна – солнце топило сугробы, стонали живые краснобровые птицы на току, капли, словно бриллианты, в лучах светила, отражали от себя миллионы точно таких же светил. А Женька дурная ходила – вот что значит – делить постель с молодым и здоровым человеком. Природа берет свое. Странно – она целовала даже Ромку искренне, жарко, не сдерживая порывы страстной, почти животной тяги одного молодого, сильного существа к другому, такому же молодому и сильному.
Она чуть не забыла о деле. Вспомнить о нем заставил тревожный грай пары черных воронов, самца и самки, прилетевших на крышу шале, чтобы выгадать: есть тут чем поживиться?
- Рома, а ты поможешь мне клад перепрятать? Ты ведь всю тайгу наизусть выучил? Надо спрятать так, чтобы я захотела – не нашла. Чтобы даже под пытками не сказала! – ляпнула Женя, не подумавши.
А тот, дурак, взвился весь, на дыбки поднялся. Закричал, только что ногами не затопал, чуть карабин свой об ствол не шарахнул, надвое не расколол. Не принял, что из-за с*аных цацек еще муки терпеть. Еле уняла, успокоила. Улыбнулась ласково:
- Спрячь, Женя. В два схрона спрячь. Один – чтобы продержаться до лучших времен. Другой – на будущее, Женя. Очень надо. Ты потом все поймешь, - ласковой лисой в сердце пробралась.
Он все понял правильно. Она спустилась в подвал, отодвинула от стены шкаф винный, сумку и шкатулку Роме вручила.
- Береги! В этом мое спасение.
Что-то в голове щелкнуло. Собралась за ним, модные ботиночки на ноги натянув. Он опять зыркнул на любимую сурово, ботинки расшнуровал и нашел в шкафу лыжные боты. Тяжелые и смешные.
- Зато никакая грязь не страшна! – буркнул, рюкзак провизией набил и отправился, Женьку налегке отправив.
Шли долго. Часов семь. С двумя привалами. Пока не наткнулись на избушку – зимовье. Выкопали яму в подполе, под печью прямо, туда и сумку поменьше запихнули. Вторую сумку прятали, изрядно помучившись. Но тоже – не растерялись. У бережка озерного, слева от камышей, подсчитали три сосенки, приметили, яму глубокую выкопали, клад закопали и сверху дерном заложили. Чуть видно метку ножом нацарапали.
Оба сидели – запоминали, приметы сверяли: чтобы не потерять место.
А потом в землянке пили чай, и Рома печален был, будто маму родную в землю закопал.
- Твое зимовье? – осторожно спросила Женя.
- Мое, - коротко Рома ответил.
- Классно устроился. Век бы тут и сидела!
Ромка промолчал. Что-то сдвинулось у него в неповоротливых мозгах. Убогий. В лесу – царь и Бог, а вытащи его в город – слиняет, поблекнет, отупеет разом, как яркая раскраска чудо-рыбы хариуса, из родной речки вываженного ловким рыбаком, слезает и гаснет прямо на глазах.
Заночевали. Не от того, что устала Женька, пловчиха все-таки, человек выносливый. Просто захотелось ей по-простому, под низким сводом землянки уснуть в обнимку с Ромой. А клад душу греет, хоть и немного его по мерках покойного Вени, но… греет, и все тут.
Утром поднялись с рассветом, и всю дорогу переживала Евгения Васильевна, травила Рому:
- А кто-нибудь о твоей избушке знает?
- А никто сюда не ходит?
- А если придет – найдет?
Душу вымотала.
А Ромка шагает и молчит. Шагает и молчит. Раз – шаг, два… И с каждым шагом чувствует, уходит что-то от него, вытекает, тает, испаряется. И на Женьку смотреть ему – тошно.
Он уже все решил: дождется вертолета и свалит отсюда. Навсегда. Пропадите вы пропадом с вашими деньгами.
Пока топали, ушами прядал, словно коняга: настропалился за зиму к небу прислушиваться. Остановился, замер.
- Ты чего? – насторожилась Женя.
- Вертолет! – шепнул Рома.
- Так рано ведь? – ответила подружка и вдруг ладони к губам прижала – все поняла.
Продался, значит, летчик Леонид. С потрохами, и Женьку сдал! А может, управляющий, Ромкин наставник, Архип Замахин, правая рука Венечки покойного подсобил… Больше некому.
Застыли, растерялись.
- А, может, ничего такого? Может, ерунда это? Слишком много напридумывали? – с надеждой спросила Женя.
- Тикаем! Они сейчас, если не тупые, по следам двинутся. Мы натоптали, как бегемоты!
Как ошалелые, оба рванули, не разбирая дороги, к избушке. Развалили подпол, схватили сумку. Отдышались. Три часа ведь неслись, не хуже лося.
- За вторым пошли, - приказала Женя.
- Нет! – отрезал сурово Рома, - чувствуешь?
В лесу пахло гарью. Будто кто-то тряпки жег неподалеку.
- Лес горит! Они, сволочи, наверное, дачу твою подожгли. А ветер сильный. Бежать надо!
- А клад?
- Какой, к х.. клад? Ты дура совсем? Нам до шоссейки пилить и пилить, а огонь быстрее машины движется!
***
Что было потом, вспоминается с трудом. Хрип, храп, топот ног, тяжелое дыхание, треск в ушах, треск в душе и непрерывный гул горевшей тайги. И ужас, непроходимый, нарастающий, гибельный.
- Не смотри назад! – орал Ромка, - не оглядывайся.
Где-то выл от дикой боли погибающий зверь, лесные птицы высоко взлетали над дымовой завесой и падали, отравленные в пылающий ад. Женька напрягала последние усилия: жить! Жить! Плевать на все! Жить хочется ей, молодой, красивой, сильной! Господи, помоги!
***
Как выбрались, не помнили уже. Просто ткнулись в обочину трассы, и упали у дороги. Ромка не разрешал вылеживаться: ходи, ходи, выхаживайся, Женечка. И Женя выхаживалась, отплевываясь и задыхаясь.
Ромка машину поймал, седовласого середничка на жигулях.
- До Сазоново доставите?
Женьке кратко разъяснил:
- Там в автобус садись и дуй, куда глаза глядят! Но в район не суйся – поймают и убьют к чертовой матери!
- А ты?
- А я к своим, в деревню. Будут и меня искать. Что же я родную маму и отца на произвол судьбы брошу? Скажу, что ты меня выгнала!
- Не поверят, Рома, не те люди!
- Не твоя печаль! Давай, прощай!
Женька ехала в незнакомый поселок и плакала. Позади горел реликтовый лес, вместе с ним погибало все живое. Все живое погибало и в Женькиной душе.
***
Она перебралась в тихий городок Ленинградской области, такой тихий и никому не интересный, что вряд ли кто-то стал бы ее разыскивать. Громкие новости из нищей области узнавала через третьи источники, кое-что показывали и в новостях. О пожаре в заповедном лесу не знали только ленивые. До президента дошло: возгорание случилось в частном коттедже, выстроенном в тайге без каких-либо полномочий и разрешений.
Ниточка тянулась к покойному господину Гуляеву, представителю местных элит, бывшему уголовнику и ныне – коррупционеру, возглавлявшему мафиозную группу - покойному! Ну, Спрут, ни дать, ни взять. Видимо, не поделили общаг – и понеслось. Супруга Гуляева пропала без вести, возбудили дело. Висяк, судя по всему. Скорее всего, несчастная погибла в страшном пожаре, хотя тело и не нашли до сих пор…
Женя сидела серенькой мышкой. Путала следы, тратя потихоньку казенные (ворованные у народа) доллары, а драгоценности берегла. На них всплывешь и пропадешь ни за что. Ромку она нашла через год: тот работал в своем колхозе заброшенном – пахал себе и людям картошку, ни о чем больше не думая.
Встала на пороге старой избушки, (так и не построили новую), шагнула к нему.
- Поехали, Рома, - тихо сказала, - мне без тебя не жить.
***
Так и живут до сих пор. Ни шатко, ни валко. Евгения устроилась тренером по плаванию в новый, бело-голубой спортивный комплекс. Проявила себя, как отличный специалист быстро доскакала по карьерной лестнице до должности директора.
Рома работал на заводе, в выходные отводя душу рыбалкой. Золотишко Евгения сбывала аккуратно: потому и квартирка у нее отличная, и машинка непростая, и сама Евгения в полном порядке.
Роман жил особняком, рядом с женой, да не вместе. Облюбовал себе самую маленькую комнатушку, варил на плитке макароны с сосисками, донашивал рабочую куртку и ничего из рук супруги не принимал. Ругаться, не ругался. Ненавидеть – тоже не ненавидел. Но старался жить своим умом, которого у него, дундука, не ахти и было.
Он бы совсем ушел, вернулся в деревню к могилам отца и матери, да Женька падала в ноги и выла:
- Не бросай меня, ради Бога! Следят же за мной! Убью-ю-ю-т!
Она заискивала перед мужем, бегала за сигаретами, покупала ему дорогие вещи, шутила, пыталась обнять и поцеловать Ромку, стелилась перед ним, как трава под косой… Видели бы такую картину подчиненные, не поняли бы: Евгения Васильевна была достаточно жесткой начальницей. Промахов не спускала.
А по ночам попивала втихую.
Может, и правда, что-то чувствовала, а может жаба душила: как там клад в тайге? Ничего? Или…
Рома каждые выходные уезжал за триста километров. Пепелище затянулось кипрей-травой и новой порослью. Природа зализывала страшные раны, словно покалеченная, но живая волчица. Все изменилось. Все не так. Роман кружил вокруг озера, копался то тут, то там – клад сгинул, словно его и не было.
Может, ему приснилось все это? А может, он просто беспамятный идиот и дундук.
Автор рассказа: Анна Лебедева