Часть 6 глава 15 (Сангвиний и призрак Ферруса)

Первый потерянный

— Ты мертв, — осторожно говорит Сангвиний.
Инстинкт подсказывает ему выкрикнуть обвинение в обмане
и использовать меч в своих руках. Но что-то другое, не поддающееся разуму, убеждает его в реальности увиденного. Ряды каменных гробов, задрапированных тканью, одинокое пламя свечи почти утонуло под тяжестью теней комнаты.

Закованная в броню фигура.

— Да, — тихо говорит Феррус.
Его голос безошибочно узнаваем , акцент уроженцев Медузы , который Сангвиний помнит с давних пор. Но он тонкий, почти хрупкий. В нем нет никакой сути. Это не шепот. Есть много таких, которые все еще царапаются и шуршат во мраке вокруг них. Этот голос, кажется, донесся до него издалека, и расстояние лишило его всякого веса и объема.

— И все же я вижу тебя, — говорит Сангвиний.

— И ты не веришь в это, — отвечает Феррус. И снова в его тоне чувствуется усталая отстраненность, как будто его слова исходят из какого-то отдаленного и пустынного места, а вовсе не из фигуры, стоящей перед Сангвинием. Голос Великого Горгона, кажется, проделал такой долгий путь, что к тому времени, как он коснулся его губ, он уже выдохся.
— "Я не знаю"— говорит Сангвиний.

—Хорошо, — отвечает Горгон.
—Хороший. Первый урок. Ты подготовлен.
Не доверяй ничему, даже себе.—

— Ты... здесь, чтобы учить меня? —спрашивает Сангиний, готовый в любой момент нанести удар..

— Нет, — отвечает Феррус.
Он медленно и печально качает головой.
— Я не знаю, как я оказался здесь, брат.
Но я знаю многое. Не доверяй ничему.
Я был слишком доверчив.
Слишком уверен в себе и своих силах.
Слишком уверен в своем гневе.
Когда моя лояльность была поставлена под сомнение…

Он вздыхает.

— Проклятый Фулгрим. Он так мало знал обо мне.
Этот ублюдок думал, что я нарушу свои клятвы.
Он думал, что моя преданность слаба.
Моя преданность не была моей слабостью, брат.
Это был мой гнев.
Я действовал так поспешно, спровоцированный его наглостью».

Феррус смотрит вниз. Его губы почти не шевелились пока он говорил, а когда и двигались, то не соответствовали форме его слов. Сангвиний крепче сжимает меч, но знает, что это не несинхронизированная пикт-трансляция.
Он тверд. Он телесный. Что же это?
Фантазм, вызванный лихорадкой собственных ран?
Какое-то воплощение Нерожденного?
Что-то с лицом его мертвого брата?

—Я усвоил этот урок, — говорит Феррус. Его рот двигается запоздало, отставая от речи —И с тех пор мы все это усвоили. Мы усвоили это на собственном горьком опыте. Сейчас мы находимся в месте, где вероломство и обман настолько обыденны, что мы не доверяем ничему. Ничему.
Ни нашим братьям, ни нашим глазам...

Он снова смотрит на Сангвиния. В его серебряных глазах таится ужасная боль. Боль и тоска. Этот взгляд говорит о сильном гневе и едва сдерживаемой агонии.

— Ни нашим глазам, конечно же,— говорит Сангвиний.

— Я понимаю, — говорит Феррус Манус.
Его губы пытаются улыбнуться, но у них ничего не получается. Пластины его доспехов так же прекрасны и безупречны, как и в тот день, когда они были изготовлены. У него нет оружия.
Его огромная масса так же прочна, как каменный саркофаг позади него. Сангвиний видит ртутный блеск некродермиса, покрывающего знаменитые руки его брата. Теперь он начинает замечать тот же блеск на горле Горгоны, его подбородке, его лице, как будто железо распространилось и полностью охватило его плоть. Сангиний чувствует, как в нем работает огромная сила воли, как он сдерживает себя и не поддается всепоглощающей ярости, которая грозит уничтожить его.

Феррус поворачивается и смотрит на цифру IX, выгравированную на поверхности гроба, словно размышляя или отвлекаясь на воспоминания.

—Видишь ли, — говорит он, —
—я думаю, что предательство умерло.—

'Мертво?'

Феррус кивает. —Да. Возможно, не совсем мертво.
Невозможно. Это стало невозможным. Теперь все сломано, брат, все не так. Абсолютное предательство нашего врага не вызывает сомнений.. Мы не ожидаем от них правды.
А силы, которые их наполняют… ну, они тоже не заслуживают доверия,по самой своей природе.
Мы все это тоже усвоили. Итак, мы идем по жизни в эту финальную битву, ожидая, что все будет уловкой, и, следовательно, ничто не может быть уловкой. Обман, вероломство... они работают только тогда, когда есть доверие, которым можно злоупотребить—

Он обращает свой скорбный серебряный взгляд на Сангвиния. Он трет горло кончиками пальцев одной руки, как будто натирает шейный щиток его пластины.

—Ты пришел, зная, что это ловушка—.

'Я знал.'

— Но ты все равно пришел?—

'Да.'

— И это ловушка, — говорит Феррус.
— Но я не участвую в этом—

— Я не могу поверить тебе на слово, — говорит Сангвиний.

— Конечно, ты не можешь, — говорит Феррус.

«Ты выглядишь как ты, и говоришь как ты, — говорит Сангвиний, — и пахнешь как ты.
Но ты давно мертв.

— Я мертв, брат, — говорит Феррус. 'Мы все такие—