Письмо в «Правду» было коротким: «Более тридцати лет я ищу могилу сына. Ищу с того самого дня, когда прочитала в «Правде» о гибели моего Алёши. Это было 5 августа 1941 года в заметке из действующей армии «Мышаков и Шаламберидзе». Помогите найти тот холмик, который прикрыл останки моего сына, или хотя бы место, где погиб Алёша и его друг Мышаков. Сония Ивановна Шаламберидзе, 88 лет».
Кого не взволнует и не тронет такое письмо? Перелистываем подшивку «Правды» за 1941 год. Вот и та заметка. Коротко и вместе с тем ёмко в ней сообщается о героическом подвиге двух солдат-побратимов — Шаламберидзе и Мышакова...
Враг наседал. Рота вынуждена была отойти. Требовалось прикрыть отход. «Кого оставить?» — встал вопрос перед командиром роты Житковым. К нему подползли Мышаков и Шаламберидзе. Ещё издали один из них крикнул:
— Товарищ лейтенант, разрешите прикрыть отход. Машина у нас на ходу, — хлопнув рукой по стволу пулемёта, улыбались парни.
Вот так весело и просто шли они на смерть. Рота благополучно отошла на другую позицию. Немцы долго не могли подступиться к высоте. «Но сильный взрыв оборвал жизнь советских патриотов — Мышакова и Шаламберидзе», — такими словами заканчивается газетная заметка.
Где место этого боя? Трудно сказать. Автор заметки, бывший военный корреспондент «Правды», сообщил матери, что за давностью времени точно не помнит. Последние письма Алёши, довоенные, приходили из Литвы.
И вот мы в большом грузинском селе Читацхари. Добротные дома перемежаются зелёными полосками чайных плантаций.
У здания сельского Совета — стенд с множеством фотографий: молодые, красивые лица. Это те, кто не вернулся с Великой Отечественной. Сюда часто приходят их родные и близкие.
Часто бывает здесь и Сония Ивановна. И дочь её Шура, которая сразу же после гибели брата попросилось на фронт и воевала до 1945 года.
А вот и дом Шаламберидзе. Сония Ивановна встретила нас радушно, засуетилась, пригласила сесть. Годы тяжёлым бременем легли на её худенькие плечи, словно придавили их, провели глубокие бороздки на лице, но, видно, ничего не могли поделать с её живыми, умными глазами. В них нетерпеливый вопрос: есть ли что новое об Алёше? Ведь поискам могилы сына она посвятила всю свою жизнь. Под старость изучила русский язык и ведёт переписку со всеми, кто может навести её на родной след.
Сония Ивановна подходит к стоящему в углу комнаты комоду и дрожащими руками извлекает папку. В ней все о сыне: фотографии, письма. Томик стихов грузинского поэта Хута Берулава. На нём дарственная надпись: «Дорогой матери солдата. Бессмертный подвиг вашего сына и его друга родил это стихотворение и... поэта». Депо в том, что молодым пареньком Берулава, прочитав в «Правде» о подвиге Мышакова и Шаламберидзе, посвятил им одно из первых стихотворений, которое стало народной песней и открыло широкий путь в поэзию.
Сония Ивановна осторожно извлекает из папки солдатские треугольники — это последнее письмо сына. Знает их наизусть, но всё же ещё раз пробегает глазами и протягивает нам. Одно из писем датировано 20 июня 1941 года.
«Положение у нас, мама, очень тревожное. Нас переводят в другое место. Куда, трудно сказать. Дали веред отправкой свободный час. Что мне делать с этим часом? Пишу тебе, мама. Обо мне не беспокойся. Всё хорошо. Огорчаюсь только об одном — давно тебя не видел и очень, очень соскучился. Напишу теперь не скоро. И вы мне пока не пишите, и ничего не присылайте — всё равно всё пропадёт. Не волнуйтесь, обо мне узнаете из газет»...
В том треугольнике был ещё один листочек, который стал для Сонии Ивановны самой дорогой реликвией, — «Стихи маме от сына Алёши», с записочкой: «Мама, а это перепиши чернилами и повесь на стену».
В стихотворении рассказывается о том, как юноша, кончая десятилетку, мечтал об институте. Но напряжённая обстановка в мире изменила его планы, и он добровольно уходит в армию, чтобы «с врагом по-вражески поступить». Далее сообщает, что он уже дал одну клятву — присягу, обещая до последней капли крови защищать своё Отечество. «А теперь, мама, даю тебе вторую клятву — буду всегда таким, каким ты хотела видеть меня, — смелым, мужественным, сильным. Такое у меня сердце, мама, воспитанное тобой. Вернусь к тебе победителем. Побереги себе, родная».
Никогда раньше сын не писал стихов, а тут такое сердечное посвящение, клятва, присяга матери.
С той поры у Сонии Ивановны началась жизнь, полная ожиданий и тревог. То у одного соседа, то у другого поселялось в доме горе, приходили печальные вести. Не обошло оно и её дом. Газетная заметка всполошила тогда всё село. Потупив взор, люди направились к матери солдата.
Увидев соседей, Сония Ивановна сердцем угадала недоброе. Разложила вокруг школьную одежду Алёши, тетради, письма, фотографии и громко, не тая горе, стала причитать. С фотографии на неё глядели двое — Алёша и тот, не знакомый ей, русский паренёк. Мышаков, вместе с которым сын сделал свой последний шаг по жизни.
Оказывается, ещё до войны Алёши прислал домой фотографию: молодые, восторженные лица — грузин и русский. А на обороте подписал: «Мама, это мой лучший друг Михаил Мышаков».
— Знать бы, где мать Мышакова. Жива ли? Облегчили бы мы друг другу горе, — тяжело вздохнув, говорит Сония Ивановна, смахивая слезу.
— Главное утешение моё — труд. В нём нахожу забвение и радость.
В её взгляде мелькнула гордость. Она повернула голову к вымпелу, который висел тут же на стене рядом со стихами — клятвой Алёши.
— Как одну из лучших сборщиц чая в прошлом году правление колхоза наградили Сонию Ивановну вымпелом с часами, — сказал председатель М. Бокучава. — Шутка сказать — четыре тонны зелёного листа собрала!
В комнате воцарилась тишина. Лишь слышно, как тикают часы, выстукивая время, которое не уняло боль утраты, и поныне Сония Ивановна ждёт весточки о сыне.
Куда она только не писала за эти годы. Десятка ответов из архивов Министерства обороны, многих военкоматов, редакций газет и журналов. В 1973 году пришло сообщение: рядовой Шаламберидзе значится в числе пропавших без вести в июле 1941 года. А до этого отвечала, что в списках погибших и умерших от ран его нет.
— Как это «пропал бел вести»? — в сердцах говорит Сония Ивановна. — Ведь в «Правде» было написано о том, как погиб Алёша.
— А может быть, кто из однополчан жив? — начал Д. Чантурия — секретарь райкома партии. — Может, лейтенант Житков, который проводил ребят на подвиг, тоже вспомнит тот страшный бой и отзовётся.
Долго засиделись мы в тот день в доме Сонии Ивановны. За окнами буйствовала весна. И с раскинувшихся вокруг плантаций лёгкий ветер донёс приятную мелодию.
— Это о моих ребятах, — с просветлевшим взглядом легко поднялась Сония Ивановна и подошла к окну.
Да, да, подтверждают присутствующие. Это песня и слова Хута Берулава о Мышакове и Шаламберидзе.
Все прислушались. Тут же в доме были и председатель сельсовета К. Кварая, и председатель колхоза, и секретарь райкома, и вся семья Шаламберидзе.
— Мы в колхозе, — сказал председатель, — установили Сонии Ивановне пенсию большую, чем та, что получает она за сына-солдата. Но отказывается её получать.
— Поймите меня, дорогие, — взволнованно возражает Сония Ивановна. — Я каждый месяц, получая те солдатские рубли, разговариваю с родным сыном. Разве можно такое измерить деньгами!
Вот такая она, Сония Ивановна Шаламберидзе, мать солдата.
Е. ШАЦКАЯ, Г. ЛЕБАНИДЗЕ (1974)
☆ ☆ ☆
Окончание истории: