Какой отчаянной храбростью или безумной самонадеянностью должен обладать автор литературного произведения гордо заявивший:
«Что же сделал я за пакость,
Я убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей».
В сравнении с этим четверостишьем даже утверждение автора о том, что он написал «…Евангелие на жизнь человека в истории и на многое другое», выглядит скромным признанием своих заслуг в мире искусства. Над Евангелием точно весь мир не плачет, а многие, называющие себя «истинно верующими» его даже не читали.
Первый раз я прочитал книгу в девяностые годы – и не заплакал. Читать начал днём, закончил ночью. Больше к роману не возвращался никогда. Он спокойно пылился у меня на полке, зажатый между вторым и четвертым томом собрания сочинений Бориса Леонидовича Пастернака, изданного в 1990-м году издательством «Художественная литература». Я почему-то отчётливее запомнил коротенькую повесть «Детство Люверс», чем главный роман поэта «Доктор Живаго». Возможно, благодаря лишь этому описанию Урала:
«Шумный орешник, в который вливался, змеясь их поезд, стал морем, миром, чем угодно, всем. Он сбегал, яркий и ропщущий, вниз широко и отлого и, измельчав, сгустившись и замглясь, круто обрывался, совсем уже чёрный. А то, что высилось там, по ту сторону срыва, походило на громадную какую-то, всю в кудрях и в колечках, зелёно-палевую грозовую тучу, задумавшуюся и остолбеневшую».
Шло время. Строчки романа, запечатленные в памяти, начали таять, но не исчезли совсем, потому что сугробам, которые намел автор в четырнадцатой части на Варыкино, уже не растаять никогда. Объём прочитанного о романе и его авторе, наоборот, рос с каждым годом. И я уже начал задумываться о том, что интереснее: знакомство с текстом литературного произведения без виньеток в виде эпизодов писательской биографии (сколько лет прожил, кто родители, кого любил, кому изменял, с кем изменял, что, порой, кому-то бывает интереснее самой книги), или же внимание тексту в чистом виде, без биографических и критических помех. Ведь только текст является ценностью книги, потому что через него узнаешь, словно в первый раз, сколько бы книгу не читал, об окружающем тебя мире, даже если автор бездарен и всё наврал. А уж если он – настоящий мастер, то, какое мне дело до его личной или общественной жизни?
С такими спорными мыслями я открываю книгу в веке нынешнем, в январе две тысячи двадцать четвёртого года. Предваряю чтение сумбурными воспоминаниями о первом хождении в роман, чтобы потом о них не вспоминать. Пусть всё будет в первый раз.
Гул затих. Подмостки обветшали.
Сгнил косяк. Ступает новый век
Башмаком солдатским на скрижали.
И как прежде смотрит человек.
В сумрак ночи сквозь оптический прицел.
На библейские безоблачные дали.
Драма та же, тот же распорядок действий:
Думать - «быть или не быть», пока ты есть,
Под надменным взглядом фарисейским:
«Вот, дурак, не знает, где присесть».
В дымке розовой начало пьесы.
В черной мгле невидимый финал.
И не ждут антракта с коньяком повесы.
Без привалов движется триал.
От Москвы до гор Уральских – и обратно
Кровь и слезы на страницы льют
Буквы типографские так внятно,
Что порушен мой читательский уют.
Я страниц листаю дни и годы.
Волчий вой в морозной тишине,
Власть таежной северной природы,
Зимние узоры на окне,
Да красы твоей порочной хороводы
Кружат голову и доктору, и мне.
Но свеча уж больше не горит.
В той же комнате и у того ж окна,
В тишине печальной гроб стоит.
И не рвётся перед ним она.
Не хватило пары дней, быть может.
А, быть может, нескольких страниц,
Чтобы встретиться смогли случайно все же,
Ведь любовь не ведает границ.
Но не встретились. Роман окончен.
Лишь стихов потертая тетрадь,
Помнит дом в Варыкино, что заколочен
И ковер, который нужно вытрясать.
Начинается роман печально. Печальнее события в жизни человека не бывает – у мальчика Юры Живаго умерла мама. Ночью Юра плачет. Приходит его дядя священник-расстрига Николай Николаевич Веденяпин, утешает племянника, говорит ему о Христе, потом зевает и смотрит в окно. Повествование покатилось с горки, не остановить.
Очень скоро выясняется, что отец Юры, пьяница и миллионер трагически погибает, вывалившись или выпрыгнув из поезда на ходу. Чем-то диккенсовским веет со страниц книги. А когда выясняется, что к гибели пьяного миллионера, может быть причастен некий адвокат Виктор Ипполитович Комаровский, собутыльник отца Юры в день смерти; то профиль Диккенса с мощной лысой макушкой лба и неряшливыми кудряшками остатков волос возникает в моём воображении так отчётливо, что я уже начинаю представлять реинкарнацию мистера Квилпа на русский манер.
Автор, однако, не торопится утомлять меня подробным описанием того или иного персонажа с первых страниц книги. А они появляются все разом, словно рассеянный поэт, потянулся рукой в карман за одним главным героем, как за платком, следом за которым уцепились остальные действующие лица. Поэт, в глубоких раздумьях, неспешно поднимается по лестнице дома номер семнадцать в Лаврушинском переулке, который не удалось разрушить ни войне, ни булгаковской Маргарите, не замечая, как его герои, вываливаясь друг за другом из кармана, занимают места на другой лестнице – социальной. Как в программке к спектаклю мелькают роли и исполнители:
1. Доктор Живаго, заглавный герой – исполняет поэт Юрий Живаго.
2. Лара, возлюбленная заглавного героя – исполняет Лариса Фёдоровна Антипова (Гишар в девичестве).
3. Виктор Ипполитович Комаровский, адвокат – исполняет Демон.
4. Павел Павлович Антипов, муж Лары – исполняет Стрельников.
5. Тоня, жена доктора Живаго – исполняет Антонина Александровна Живаго (в девичестве – Громеко).
6. Евграф Андреевич Живаго, сводный брат доктора Живаго – исполняет подозрительный субъект с раскосыми глазами, сомнительным прошлым, способностями волшебника или проходимца, и генеральским будущим.
7. Марина, гражданская жена доктора Живаго – исполняет Марина Щапова, дочь дворника Маркела.
8. Друзья доктора Живаго – исполняют Гордон и Дудоров, появляющиеся в начале и конце книги. Один дослужился до майора в 1943 году, другой – до младшего лейтенанта.
9. Юсупка Галиуллин, сын дворника Гимазетдина – исполняет белый генерал Галиуллин. Зачем?
10. Свеча – исполняет свеча, но не та, про которую неинтересно спела известная певица. Несмотря на этот прискорбный факт, свеча горит до сих пор. Забылась музыка, забудется певица, а свеча будет гореть до тех пор, пока будут существовать влюблённые поэты.
11. Город Москва – исполняют улицы Петровские линии, Сивцев Вражек, Брестская, Спиридоновка, Оружейный переулок, Камергерский переулок, Газетный переулок и др.
12. Город Юрятин – исполняет город Пермь.
Остальные герои мне кажутся массовкой, как и миллионы граждан царской России молниеносно, в один день – 7 ноября 1917 года, вольно или невольно оказавшихся на территории другой страны.
Остановившись отдохнуть на лестничной площадке, Поэт оглядывается вниз и видит лестничный пролёт, усыпанный кукольными фигурками своих персонажей. Что ж, нужно возвращаться и собирать. Кого-то он забудет на этой декорации к своёму роману.
Лара с Юрой оказались далеко друг от друга. Если б не Первая Мировая война да причудливая прихоть автора, вряд ли нашёлся социальный лифт, вознёсший дочь обрусевшей француженки Амалии Карловны Гишар, вдовы инженера-бельгийца, приехавшей в Москву с Урала, к сироте Юрию Жеваго, переведённому дядей Николем Николаевичем в профессорскую семью Громеко.
На одной из нижних ступенек Поэт останавливается перед фигуркой Лары и думает: девочка из другого круга. И ещё: хороша! Негодяй Комаровский тоже так думает и совращает Лару, несмотря на то, что:
«Ведь для него мама – как это называется… Ведь он – мамин, это самое…Это гадкие слова, не хочу повторять. Так зачем же он смотрит на меня такими глазами? Ведь я её дочь».
«…веселились взрослые – танцы, шампанское. Он приглашал маму, но мама не могла, ей нездоровилось. Мама сказала: «Возьмите Лару. Вы меня всегда предостерегаете: «Амаля, берегите Лару». Вот теперь и берегите её. И он её берёг, нечего сказать! Ха-ха-ха»!
«Что вы, Лара! Откуда такие мысли? Просто я хочу показать вам свою квартиру. Тем более что это рядом».
Виктор Ипполитович живёт на Петровских линиях. Поэт присваивает улице впечатление петербургского уголка в Москве и одним предложением разделывается с этим впечатлением, оставив в моём воображении картинку респектабельности и благополучия, но не Петербурга. Петровские линии спускаются к Неглинной с Петровки, а в Петербурге ничего не спускается и не поднимается, кроме шпилей и столпа. Город парит над Невой, как призрак. Комаровский снимает роскошную холостяцкую квартиру во втором этаже, владеет бульдогом по кличке Джек и доверяет ведение хозяйства экономке Эмме Эрнестовне.
Фигурка куклы Комаровского в руке Поэта выглядит чужеродным телом. Экая гадость. Тяжёлая, холёная, красивая, с благородной сединой, уже успевшая покрыться антикварной патиной. Вот он прогуливается по Кузнецкому Мосту со своим бульдогом, который успел уже порвать Ларе чулки. Ревнует. Боится, что Виктор Ипполитович может заразиться от неё чем-нибудь человеческим. Бедный пёс! Зря боится. В доказательство, взбешённый хозяин избивает пса тростью и ногами. Жаль пса. Почему бульдога жаль, а девочку нет? Комаровский валяется у неё в ногах, предлагая открыться матери.
Я женюсь на тебе.
Арестовывают отца Павла Антипова. Революционер. А сын на этой же странице получает ласковое имечко – Патуля. Весёлый и общительный мальчик, смешливый до слёз и очень наблюдательный. Мать Патули в больнице. Тиф. Мальчик селится в семье Киприяна Савельича Тиверзина, тоже революционера. Ещё в октябре мальчик вместе с матерью Тиверзина идёт на демонстрацию. Тогда бастовало пол-Москвы. Бастующих побили драгуны. Досталось и Марье Гавриловне. Один из драгун влепил ей нагайкой по спине. Плотно подбитый ватою шушун спас бабушку. С краю мостовой одному человеку раскроили череп. Весёлый Пашенька очень забавно пародирует одного из ораторов. На этом беспорядки заканчиваются.
Декабрьское восстание, баррикады и стрельбу в Москве 1905 года Лара принимает с восторгом.
«Хорошие, честные мальчики, - думала она. – Хорошие. Оттого и стреляют».
Блаженная. Вероятно, Комаровский надломил в ней что-то. Ведь стреляют с обеих сторон. Какие же хорошие, а какие плохие?
Юра, живёт в доме профессора Громеко в Сивцевом Вражке. Он живёт в своей комнате на втором этаже профессорского дома. В одной из комнат этого же этаже живёт дочь профессора Тоня. Если облик Лары Поэт набросал карандашом, быстрым почерком на дешёвой, шершавой бумаге с логотипом гостиницы «Черногория»: «Она двигалась бесшумно и плавно, и всё в ней – незаметная красота движений, рост, голос, серые глаза и белокурый цвет волос были под стать друг другу»; то о внешности Тони мне остаётся только догадываться. Будет брюнеткой. Хотя, чёрным цветом волос я скорее наградил бы Лару. А пока что кукла Тони на ступеньках лестницы не попалась Поэту на глаза. Он влюблено смотрит на Лару.
Лара заслоняет собой Революцию, а поэт начинает сочинять случайные совпадения достойные лишь пера авантюрного беллетриста. Неожиданно, ночью отца Тони, Александра Александровича (он, оказывается, врач) вызывают в «Черногорию». Юра и его друг Миша Гордон увязываются за профессором прокатиться ночью по декабрьскому морозу. В этой поездке Поэт зорок, как ему и подобает:
«…зверский мороз с туманом разобщал отдельные куски свихнувшегося пространства, точно оно было не одинаковое везде на свете. Косматый, рваный дым островов, скрип шагов и визг полозьев способствовали впечатлению, будто они едут уже Бог знает как давно и заехали в какую-то ужасающую даль».
Где тут беллетристу после поездки в ужасающую даль, отчётливо описать, что старая дура мамаша Гишар пыталась отравиться йодом, заподозрив интимную связь своей дочери со своим же любовником Комаровским. Или он так увлёкся сценой, что почувствовал дурман не творчества, а отравления? Все свои были в этом двадцать четвёртом номере «Черногории». И тут Юра впервые видит Комаровского и Лару. Гордон рассказывает другу, что Комаровский спаивал и погубил его отца в поезде.
- Вот как! – вспыхивает Юра. – Задушу, собаку!
Прямая речь – моя отсебятина. Этого не было в романе. А было вот что: беллетрист заметил, как Лара и подлец адвокат обменялись лукавыми взглядами злоумышленников, а Поэт прочитал мысли Юры о девушке и будущем, а не об отце и прошлом.
Книга – единственный покоритель времени. Она может один день растянуть на повесть, а может шесть лет уместить в восемь страниц, которых не хватит даже на рассказ. Снова декабрь, но уже 1911 года. У Тони появились хрупкие и слабые плечи, да и то лишь в воображении Юры. У Лары появился Паша Антипов, но ещё есть Комаровский. Беллетрист петляет, пытаясь сбить читателя с толку. Ларин брат Родя, юнкер, проигрывает в карты шестьсот девяносто с чем-то рублей чужих денег и предлагает Ларе достать эти деньги у Комаровского. Иначе застрелюсь. Болван и негодяй. Как он может предлагать такое сестре? Сестра находит деньги у богача Кологривова, у которого в доме живёт уже больше трёх лет. С Роди требует лишь одно – принеси мне револьвер, из которого ты хотел застрелиться. А сама думает: застрелю, гниду Комаровского. Эту мысль я вообразил сам, но это лишь благодаря настоящим стараниям беллетриста и чтению французских и английских романов в прошлом.
И вот – ёлка у Свентицких. Рождество. Где-то среди букв, строк, предложений и абзацев проглядывает смутный очерк Поэта. Удлинённое, задумчивое лицо. Небожитель. Украл слово у одного тирана. Беллетрист продолжает петлять так, что мне, оперативно невнимательному читателю, приходится возвращаться назад, чтобы отчётливо установить в воображении хронологию событий. Тут уже в странице едва умещаются минуты.
Вот Лара берёт револьвер и, спрятав его в муфту, едет к Комаровскому в Петровские линии. Везёт обоим. Негодяя нет дома. Есть его экономка Эмма Эрнестовна.
- Не трогайте муфты. – спокойный взгляд серых глаз, голос не дрожит. - Где он?
Уехал на ёлку к Свентицким. В это время Юра с Тоней собираются на эту же ёлку, а Патуля старательно бреется у себя в комнате в Камергерском переулке. Не застав Виктора Ипполитовича дома, Лара едет к Паше и просит погасить электричество и зажечь свечу. Те же спокойные глаза и уверенный голос.
- Не трогай муфту.
Романтично. Декабрь, метель, морозом разрисованное окно – и эта девушка с револьвером, который она переложила из муфты в карман жакета. Юра с Тоней едут в санях на ёлку и проезжают под антиповским окном. Тут Поэт берёт бразды правления в свои руки и сочиняет «Зимнюю ночь», стихотворение, которое потом он припишет Юрию Живаго. Правда «Зимняя ночь» про февраль, но метель и свеча такие же, как перед Рождеством в романе. Сани мчатся под окном. Юра видит в оттаявшем чёрном глазке окна горящую свечу и думает о Блоке. Лара предлагает Паше обвенчаться.
«Свеча горела на столе. Свеча горела…»
Юра с Тоней у Свентицких. Танцуют. Тоня ест мандарины, танцует, улыбается. На ней надето длинное атласное платье, есть платок, которым она вытирает струйки пота по краям губ и между липкими пальчиками. Пальчиками. Мне, нетерпеливому читателю, кажется, что вот-вот появится сама Тоня, с ногами, руками, лицом и прочими атрибутами молодой, красивой девушки. Ещё мгновение, ещё строчка и…
В это время раздаётся выстрел, крики, угрозы, плач. Комаровский в отчаянии. В него стреляла Лара. Но раз Виктор Ипполитович может говорить « что она наделала, что она наделала», значит, ничего она не наделала и всё в порядке. И тут Юра снова видит Лару, а беллетрист, наконец, замечает, что у Тони нет лица.
А случилось вот что. Пока молодежь танцевала, а взрослые дулись в карты, Лара змеёй пробралась в дом Свентицких. На улице метёт метель, в голове у девушки – тоже. Чего она хочет? Танцует с Кокой Корнаковым, сыном товарища прокурора. Кавалер даже представляется Ларе. Зря он это делает. Что-то неприятное, - думает девушка. Ещё бы – обвинял группу железнодорожников, сатрап. Неистовствовал, негодяй. Комаровский играет в карты, заодно бросает на вошедшую в комнату, незнакомую Ларе девушку похотливый, так хорошо знакомый Ларе взгляд.
Баста! Лара выхватывает револьвер и палит во всех подряд: Коку Карнакова, незнакомую девушку и своего ненавистного растлителя. Все валятся, как подкошенные… Нет, не так – после незнакомой девушки пуля достаётся товарищу прокурора, который валится на Виктора Ипполитовича и тем самым спасает тому жизнь.
Наврал на небольшой абзац. Что поделаешь, разошёлся – не остановить. На самом деле Лара промахнулась, лишь оцарапав пулей руку товарища прокурора. Юра, как будущий медик ставит диагноз: смазать йодом. Несостоявшаяся вдова Корнакова орёт во весь голос: Дрянь, я тебе глаза выцарапаю, мерзавка!
Самоотверженный поэт, - нет сомнений, что эти строки писал именно он, иначе товарищ прокурора лежал бы мёртвый на полу, вытянувшись солдатиком, - не только спас мужа Корнаковой от смерти, но и подарил спасённому своё имя.
« - Боря, ты жив? Боря, ты жив? – истерически выкрикивает Корнакова.
Беллетрист, сидящий в сторонке, нервно постукивает пальцами по поверхности стола и смущённо кашляет в кулак. Ведь это он всего лишь несколько страниц назад написал, как Лара состязалась в стрельбе в цель из коротких маузерных ружей во время своего пребывания в деревне. Как же она умудрилась не попасть в комнате в Комаровского? Поэт не обращает на соавтора внимания. Мало ли что ты там написал? Слишком много событий умещаешь на одной странице, поди, все запомни. Зачем ей стрелять в деревне? Могла бы в бадминтон поиграть.
Беллетрист отбирает перо и рукопись у поэта. Иди, поищи нужную рифму к слову «Лара», пока я немного поработаю.
И понеслось. В эту же ночь, после неудачного выстрела умирает мама Тони Анна Ивановна. Комаровский прячет Лару от правосудия и гнева несостоявшейся вдовы Карнаковой. Спустя четыре страницы Паша и Лара женятся. Когда беллетрист описывал первую брачную ночь супругов Антиповых, поэт стоял у него за спиной и брезгливо морщился:
«За эту ночь, продолжительную как вечность, студент Антипов, «Степанида» и «Красная девица», как звали его товарищи, побывал наверху блаженства и на дне отчаяния».
Лара рассказала ему всё.
Может быть, тогда поэт написал «Свадьбу»? Красивое стихотворение.
Через десять дней Паша с Ларой, закончив блестяще учёбу, уезжают на Урал, получив распределение в один и тот же город.
Юра с Тоней тоже женятся. Неизвестно, как это произошло. Я, простой обыватель, неистовствую – ведь жених повел свою невесту под венец без лица, рук, ног и головы! Как бы их обвенчали? Напоили священника и напились сами? Ни поэт, ни беллетрист не удосужились почтить это событие своим вниманием. Возможно, потому что, на сцене произошла как бы смена декораций. Вместо петербургского уголка в Москве с книжной лавкой, приличным табачным магазином и очень приличным рестораном; появляются руины разрушенной деревни, которую облизывают жадные языки пламени. А с горизонта, в подражание банальному штампу кинематографа, поднимаются и растут четыре цифры – 1914, которые вырастают до неба, закрыв собой всю линейную перспективу, и начинают сочиться кровью.
(продолжение следует)