Продолжение воспоминаний графини Марии Эдуардовны Клейнмихель (фрейлины императрицы Марии Александровны)
Общество того времени, о котором я говорю, времени моей молодости, было изыскано и чрезвычайно немногочисленно. Только немногие дома старинных, знатных родов, имели преимущество принимать у себя двор. Царская семья состояла тогда только из Царской супружеской четы, Наследника с супругой, Великой Княгини Елены Павловны (тетки государя), Великого Князя Константина Николаевича и его супруги Александры Иосифовны.
Кроме того, надо еще назвать Великого Князя Николая Николаевича Старшего, супруга которого (Александра Петровна) совершенно отрешилась от общества, предалась религии и окружила себя епископами, священниками и монахами. Было не более двадцати домов, которые посещала царская семья. К этим домам принадлежали: обе семьи Барятинских, княгиня Кочубей (интимная подруга германской императрицы Августы, супруги Императора Вильгельма I), князь и княгиня Воронцовы.
Апраксины, Шуваловы, граф и графиня Адлерберг (министр двора), граф и графиня Стенбок-Фермор, брат моей бабушки граф фон дер Борх (обер-церемониймейстер), женатый на графине Лаваль (Софья Ивановна, она происходила из французской эмигрантской фамилии, была владелицей одного из красивейших дворцов на берегах Невы), граф и графиня Орловы-Давыдовы и затем граф и графиня Воронцовы-Дашковы (здесь Илларион Иванович).
Последний был близким другом Александра III, и дом его был особенно любим молодежью, боготворившей графа. Затем я назову еще три балтийских фамилии, занимавших большое положение при дворе, но породнившихся с русской аристократий: Мейндорфы, Палены, и князь и княгиня Ливен.
Духовным центром русской столицы был тогда, несомненно, двор Великой Княгини Елены Павловны. Она была принцессой Вюртембергской и вдовой Великого Князя Михаила Павловича, брата Императора Николая I-го. Она жила то в своем прекрасном дворце на Каменноостровском, то в своем прелестном доме в Ораниенбауме. Зиму же она проводила в Михайловском дворце. Это самый большой и роскошный дворец в столице.
Во всех этих своих резиденциях она отличалась одинаковым гостеприимством, расточаемым ею не только по отношению к двору или к высшей аристократии, но и по отношению ко всему выдающемуся, в духовном смысле, в Петербурге. Политические деятели, художники, ученые были ее желанными гостями.
Она имела большое влияние на своего племянника, Александра II и принимала личное участие в освобождении крестьян. Благодаря ее либеральным взглядам консерваторы того времени называли ее: "Красной тетей". Многие учреждения имени Великой Княгини Елены Павловны появились, благодаря её содействию, как например: консерватория, давшая нам столько больших музыкантов.
Все большие политически деятели её времени, как то: князь Горчаков, Юрий Самарин, министр финансов фон Рейтерн, князь Черкасский, Валуев, Победоносцев, знаменитый обер-прокурор святейшего Синода, князь Дмитрий Оболенский, граф Александр Кейзерлинг, знаменитый ученый Карл Эрнст фон Бэр, теолог Оссинин часто ее посещали.
Все принимаемые Великой Княгиней Еленой отличались своим духовным обликом и разговоры их не были никогда бессодержательны. У нее можно было слушать Кони и Спасовича, двух молодых, с большим будущим криминалистов, которые не раз излагали интересные процессы, или же слушать рассказы о Тибете и об Индии из уст только что вернувшегося оттуда путешественника, много там видавшего и пережившего.
Гениальный Рубинштейн играл на рояле. Любимые публикой немецкие и французские артисты (немецкий театр был закрыт Александром III) играли или устраивали костюмированный бал в одеяниях давно исчезнувшей эпохи. Иногда играли в "секретаря" и в этой игре большей частью принимала участие жена португальского посла, графиня Мойра, французский посол барон Карл де Талейран, Щербачев, граф Фредро и сама Великая Княгиня, отличавшаяся блестящим остроумием.
Император Александр II, очень уважавший свою тетку, любил эту игру, но не принимал в ней участия. Он добродушно улыбался, и его очень забавляли остроумные надписи на маленьких записках, в которых, конечно, не встречалось ничего двусмысленного, ничего могущего кого-либо задеть.
Вспоминаю я целый ряд чтений в Михайловском дворце, в котором однажды принимал участие Эдит фон Раден, прочитавшая книгу баронессы фон д'Оберкирх, которая сопровождала Императора Павла в Версаль, куда он с супругою, будучи Наследником, поехал под именем графа дю Нор.
Книга это полна живых, подробных описаний жизни Людовика XVI и супруги его Марии Антуанетты и была, по поручению Великой Княгини Елены, переведена с немецкого на французский язык. Эти чтения настолько интересовали Императора Александра II, что он не пропускал ни одного вечера.
Великая Княгиня была очень расположена к моему отцу и перенесла это расположение и на меня, содействуя моему приему при дворе. Дочь ее, Великая Княгиня Екатерина Михайловна, вышедшая замуж за герцога Мекленбург-Стрелицкого, жила в прелестном китайском дворце в Ораниенбауме, представляющем из себя образец искусства 18-го века.
И в Ораниенбауме были большие приемы. Из иностранцев, генерал фон Швейниц и принц Генрих VII Рейсс были ближе всего к герцогской чете, также близки были принц Людвиг фон Аренсберг, австрийский военный атташе, брат которого, принц Август фон Аренсберг, главный член этого французского рода.
Принц Людвиг был убит (1871) двумя крестьянами, прислуживавшими у него на кухне. Подобно сицилийским бандитам, эти крестьяне пошли предварительно, ранним утром, в церковь помолиться Божьей Матери и получить от неё благословение на это страшное дело. Эти "верующие" крестьяне - достойные предки большевиков.
Великая Княгиня умерла около 1875 г. и с нею исчезла одна из благороднейших личностей того времени.
Теперь я хочу рассказать об одной личности, которую я хорошо знала с дней её юности и которой будущий историк скорее предоставит место в царстве легенд, чем в истории. Я говорю о Великом Князе Николае Константиновиче, который, после тридцатилетней ссылки в Сибири и в Бухаре, умер в 1918 году. Об этом Великом Князе существуют разноречивые мнения: одни считают его жертвой своих либеральных идей, другие приписывают ему самые страшные преступления, третьи считают его филантропом и ученым.
Он был старшими сыном Великого Князя Константина Николаевича и я знала его еще мальчиком. Как-то летом 1865 года в Павловске, когда я только впервые появилась при дворе, я проснулась утром от ужасного лая собак, сквозь который мне слышалось жалостное блеянье. Я подбежала к окну и увидела следующее: несчастная, маленькая овечка была привязана к одному из деревьев в парке, а Великий Князь Николай Константинович травил трех огромных бульдогов на несчастное животное.
Вся дрожа, побежала я к моей старшей подруге, графине Комаровской. Она была также, как и я возмущена, бросилась к полковнику Мирковичу, воспитателю Великого Князя. Когда он появился на месте происшествия, - бедная овечка лежала вся в крови, а Великий Князь казался очень доволен своим делом. В ответ на упреки своего воспитателя он только пожал плечами.
Великий Князь Николай Константинович был тогда очень красивыми юношей, с прекрасными манерами, он был хорошим музыкантом и обладал прекрасным голосом. Он хорошо учился. Родители его баловали, особенно его мать, чрезвычайно им гордившаяся.
Проходили годы. Великая Княгиня Александра Иосифовна попыталась устроить брак своего сына с прелестной принцессой Фредерикой Ганноверской, но последняя была влюблена в адъютанта своего отца, барона Павла фон Рамминген, за которого она впоследствии вышла замуж.
Я вышла замуж за графа Николая Клейнмихеля, бывшего полковником Преображенского гвардейского полка, и встречалась редко с Великими Князем Николаем Константиновичем. Он стал меценатом и, под руководством директора музея, Григоровича, давал большие суммы на закупку картин и антикварных вещей. Много говорили о его связи с американкой, кокоткой Фанни Леар, написавшей очень интересную книгу об этом времени.
После моего замужества моя сестра заняла мое положение при Великой Княгине Александре Иосифовне и собиралась с нею ехать в Штутгарт, на свадьбу Великой Княжны Веры Константиновны, выходившей замуж за принца Вюртембергского. Когда сестра пришла со мной проститься, она рассказала мне, что в Мраморном дворце похищены при помощи какого-то острого орудия, три крупных бриллианта с иконы, подаренной Императором Николаем I своей невестке.
Придворные и прислуга были чрезвычайно этим взволнованы. Никого и всех подозревали, полиция непрерывно пребывала во дворце. Была назначена большая награда за поимку преступника. Икона эта находилась в комнате Великой Княгини Александры Иосифовны, куда имели доступ только врачи, придворные дамы и два главных камердинера. Великая Княгиня уехала в Штутгарт, после чего вскоре разыгралась драма.
Во главе департамента полиции была тогда одна из выдающихся личностей России: граф Петр Андреевич Шувалов, принимавшей участие в берлинском конгрессе (1878). Это был приятный человек, чрезвычайно зоркий, притом очень благожелательный и справедливый. Я никогда не слышала, чтобы он к кому-либо был несправедлив. Но, вследствие разногласий на политической почве, между ним и Великим Князем Константином Николаевичем установились неблагожелательные отношения.
Граф Шувалов был за необходимость союза с Германией, Великий Князь, будучи славянофилом ненавидел высшие слои общества, был демократом, как это часто бывает с принцами, желающими равенства для всех, под условием чтобы за ними все-таки оставались данные им преимущества.
Я вспоминаю об одном столкновении этих двух государственных деятелей в государственном совете. Речь шла о балтийских провинциях. Великий Князь поддерживал русификацию их до крайности, Шувалов придерживался противоположного мнения.
По окончании заседания Великий Князь Константин Николаевич ядовито сказал: "До свиданья, господин барон". Граф Шувалов низко поклонился и ответил, не мене ядовито, по-польски: "До свидания, ясновельможный пан", что служило намеком на ту политическую роль, которую молва несправедливо приписывала Великому Князю в 1862 году, в бытность его в Польше.
После кражи в Мраморном дворце Шувалов прибыл к Великому Князю. Как он мне лично передавал, его намерения были самые благожелательные. Он хорошо знал, что ему придется разбить сердце отца и душа его была исполнена сочувствия. Весьма бережно сообщил он Великому Князю, что полиция уверена в том, что бриллианты похищены Николаем Константиновичем.
Он прибавил, что это обстоятельство должно, во что бы то ни стало, быть заглажено и что он нашел лицо, согласившееся за большую сумму денег взять вину на себя. Он умолял Великого Князя исполниться к нему доверия и содействовать ему для избежания скандала.
Великий Князь не понял добрых намерений Шувалова и, обругав его, сказал: "Вы все это изобрели лишь для того, чтобы распространять клевету о моем сыне, ваша жажда мести хочет его обесчестить. Я позову Николая и посмейте в его присутствии повторить ваши обвинения".
Шувалов стал тоже резок и повторил перед Великим Князем Николаем свои обвинения. Последний разыграл роль возмущённого, стал очень дерзким с графом Шуваловым и этот покинул кабинет Великого Князя, чтобы никогда уже туда не возвращаться.
Почти в то же время арестовали капитана Ворпоховского, адъютанта и неразлучного спутника Николая Константиновича, человека распутного, развратившего Великого Князя. После недолгих уверток, он сообщил, что Великий Князь передал ему бриллианты с поручением отвезти их в тот же вечерь в Париж.
Александру II было доложено об этом происшествии, так как далее скрывать его было невозможно. Была назначена комиссия под председательством графа Адлерберга, на которой было решено признать Великого Князя душевнобольным и одновременно, совершенно непоследовательно, лишить его воинских отличий и звания почётного шефа полка. Много врачей и офицеров было к нему приставлено для надзора над ним и, так как они были материально очень обеспечены, было в их интересах не желать никаких изменений в положении вещей.
Я имела случай прочитать несколько слов, написанных обвиняемым и оставленных им на письменном столе. Эта записка переходила из комиссии в комиссию и в ней хотели видеть доказательство его умопомрачения. Это было незаконченное прошение, начинавшееся следующими словами:
"Безумен я, или я преступник? Если я преступник, судите и осудите меня; если я безумен, то лечите меня, но только дайте мне луч надежды на то, что я снова когда-нибудь увижу жизнь, и свободу. То, что вы делаете жестоко и бесчеловечно".
Но над его челом собирались тёмные тучи. Неосторожные слова, произнесённые им, дошли до Императора Александра II, который в них увидел доказательство наличия революционных идей. Было решено сослать его в Сибирь и охрана его была усилена. Все чаще приходили жалобы и тревожные вести. Говорят будто во время одного разговора Николай Константинович сказал: "Я надену Андреевский орден, выйду к народу и народ восстанет и меня защитит".
У него тотчас отняли Андреевский орден и сослали в центральную Азию. В 1881 году Император Александр II скончался и Александр III, всегда питавший антипатию к своему кузену, вступил на престол. Великая Княгиня Александра Иосифовна получила письмо сына, к которому было приложено письмо к новому Императору. Письмо это гласило:
"Ваше Императорское Величество, разрешите мне, закованному в кандалы, коленопреклоненному помолиться праху обожаемого мною Монарха и просить у него прощения за мое преступление. Затем я немедленно безропотно вернусь в место моего заточения. Умоляю, Ваше Величество, не отказать в этой милости несчастному Николаю".
Великая Княгиня, часто звавшая меня к себе поболтать со мною, со слезами на глазах показывала мне это письмо и ответ на него Императора Александра III своему кузену: "Ты не достоин преклониться праху моего отца, которого ты так глубоко огорчил. Не забывай того, что ты покрыл нас всех позором. Сколько я живу, ты не увидишь Петербург".
Затем Великая Княгиня показала мне еще записку на французском языке, посланную ей Александром III: "Милая тетя Санни, я знаю, что Вы назовете меня жестоким, но Вы не знаете, за кого Вы хлопочете. Вы послужили причиной моего гнева на Николая. Целую вашу ручку. Вас, любящий, племянник Саша".
"Можешь ли ты догадаться, что он этим хотел сказать?" - спросила она меня. Я не имела об этом ни малейшего представления и лишь долго спустя, получила по этому поводу разъяснение от министра народного просвещения, статс-секретаря Головнина, большого друга Великого Князя Константина Николаевича.
Непоколебимая строгость Александра III была вызвана сообщением ему из Ташкента (куда Великий Князь Николай был интернирован), в котором говорилось, быть может совершенно несправедливо, будто Николай Константинович чрезвычайно грубо отзывался о своей матери. Впоследствии я узнала, что он женился на дочери ташкентского полицеймейстера, приняв имя полковника Волынского.
Никто не понимал, почему он избрал это имя, я же вспомнила времена нашей молодости и "Ледяной дом" Лажечникова. Артемий Волынский, преследуемый Бироном, государственный деятель, был любимым героем Николая. Мое предположение впоследствии оправдалась.
С непоследовательностью, отличавшей все мероприятия, предпринимаемые по отношению к Великому Князю, Император, не признав брака, тем не менее, разрешил это сожитие. Значительно позднее узнала я в Париже от принца Альберта фон Альтенбурга, что Император возмущен поведением Николая Константиновича, все ниже нравственно падающего: так, например, он хотел заставить свою жену назначить свидание А. П., с намерением, застав их вместе, потребовать у А. П. большую сумму денег за свое молчание.
Но жена его не пошла на такую низость, а отыскав генерал-губернатора Розенбаха, сообщила ему обо всем и просила защиты от мужа. После этого положение Великого Князя еще больше ухудшилось. Когда вступил на престол Николай II, положение Николая Константиновича улучшилось и он даже получил право распоряжаться своим имуществом.
Николай Константинович был очень любим туземцами за то, что он устроил им водопровод. Под именем Искандера вступил он во второй брак, от которого у него было несколько детей. Когда вспыхнула революция, он послал восторженную телеграмму Керенскому, с выражением радости по поводу наступления свободы. Эта телеграмма была воспроизведена во всех газетах. Это было последнее, что я о нем слышала.
В 1872 году покинула я двор с тем, чтобы выйти замуж за гвардии полковника графа Николая Клейнмихеля. Он был старшим сыном графа Петра Андреевича Клейнмихеля, известного любимца Николая I, в чье царствование он играл такую большую роль. Его жена была статс-дама старой Императрицы Александры Фёдоровны. Я их обоих никогда не знала и для меня они являются только историческими личностями.
Мой супруг имел трех братьев: один из них, Владимир, флигель-адъютант Императора Александра III и командир гвардейского Семёновского полка, был отцом г-жи Эттер и прелестной княгини Орбелиани. Он был женат на известной красавице, княгине Екатерине Мещерской, бывшей мне постоянно верным другом.
Второй брат, Константин, также полковник гвардии, был сначала женат на графине Канкриной, затем на m-lle Богдановой, дочери курского предводителя дворянства. Третий, Михаил, был военным атташе в Париже и умер в молодости.
Три сына моей невестки были убиты во время революции. Один командовал в 1917 году эскадроном гвардейских гусаров, и этот красивый 25-летний молодой человек (Николай Владимирович Клейнмихель), в первые же дни революции, был замучен насмерть своими солдатами. Ему выкололи сперва один глаз, чтобы он мог другими видеть трагическую кончину командира кавалергардского полка графа Менгдена и уланского ротмистра фон Экеспарре.
Затем выкололи другой глаз и замучили до смерти, ломая ему пальцы рук и ног, о чем свидетельствовало показание его денщика. Когда несчастная мать явилась на следующий день забрать труп сына, то она нашла лишь окровавленную массу костей и мяса. Каждый солдат его эскадрона раздирал его тело своими шпорами!
Оба мои других племянника, Николай, церемониймейстер двора и его старший брат Петр, владелец одного из красивейших майоратов в России, в Курской губернии, были также убиты, один матросами в Крыму, другой - большевиками на Кавказе. Петр Клейнмихель был женат на дочери известного атамана донских казаков, генерала Шипова.
В 1877 году муж мой получил в командование бригаду, но состояние его здоровья не позволило ему принять этот пост. У него стала развиваться скоротечная чахотка, нас послали в Ментону, где несколько месяцев спустя, к моему глубокому горю, я его потеряла. Я перевезла его в Россию, в наше имение, где его предали земле.