Едва вышли от батюшки, как Мария, почти бегом, бросилась на женскую сторону.
-Маша! - закричала Евдокия, но сестра не обернулась.
Радость ее стала болью для Марии. Девушка попыталась нагнать сестру, да не дали вездесущие теремные прислужницы. Обступили ее плотным кольцом, иные поспешили вслед за Марией.
-Что князь-то сказал, что княжна так расстроилась?! Али жених ей достался старый, рябой да косой? - наперебой спрашивали они.
Дуня отмахивалась от них, как от назойливых мух. Ей хотелось в то миг только одного - поговорить с сестрой, сказать, что нет на ней вины. "А нет ли? -точил сердце лукавый вопрос, - Уж не ты ли давеча ночью в мечтах утопала по князю Московскому?" Но разум говорил, что нет вины на ней! Если б не слова батюшки, ни словом, ни делом не выдала бы Евдокия боль своего сердца! И сейчас, будь на то ее воля, посторонилась бы. Да только воли ее нет! Знала батюшку - коли слово дал, от него не отступится! Да и не простой боярин захотел в жены ее взять, а князь!
Шла Дуня в светлицу, что делила с сестрой, а ноги наливались свинцовой тяжестью - как посмотреть Маше в глаза? Какие слова подобрать?
Маша лежала ничком на кровати, подрагивали от рыданий хрупкие плечи.
-Нет вины моей пред тобою, Машенька! - прошептала Евдокия.
Сестра повела плечом, скинула ее руку. Дуне показалось, будто ударила.
-Не ведала я о батюшкиной воле, не искала счастия себе поперек твоего!
Правда была в словах Дуни, и Маша это знала, чувствовала. Только сердцу-то ведь не прикажешь, оно держало в себе злобу на сестру и не желало успокоиться!
Евдокия замолчала, видя что слова не пробивают стену горя, воздвигнутую Машей за несколько мгновений. Закрыла лицо руками, заплакала. Долго так просидели они и никто не побеспокоил их. Княжны не догадывались, что за дверью, как грозный страж, стояла Акулина, уперев руки в крепкие бедра. Зыкала на любопытных девиц, не подпуская к светлице, здраво рассудив, что, чтобы ни служилась между сестрами, разберутся они без посторонних глаз и ушей!
Маша обессилела от рыданий, первый гнев улегся. Она подняла красное, воспалившееся от слез лицо, посмотрела на поникшие плечи Дуни. Одним грациозным движением, свойственным только молодости, преодолела расстояние меж ними, прижалась к Дуняшиной спине, обвила ее руками. Долго сидели они обнявшись, не утруждая себя лишними словами. И так все промеж ними было ясно - нету роднее на свете никого кровной сестры!
Дмитрий Суздальский проведал, что приключилось промеж дочерей. Он тяжело вздохнул, пожал плечами. Понимал горе Машеньки, и может признавал несправедливость, невольно учиненную им против старшей дочери, но виду не подавал.
-Ты Маша, гордость свою поглубже запрячь, ибо гордыня страшный грех! - отчитывал он дочь на другой день.
При их разговоре свидетелей не было, князь повелел всех от дверей удалить, да караул поставить - знал любовь к подслушиванию многочисленной челяди.
Мария подняла на него измученные бессонной ночью глаза.
-Полюбился мне князь Дмитрий батюшка, от того даже на Дуняшу зуб заимела! - Мария густо покраснела, но врать отцу не стала.
-Где же успела полюбить -то? - искренне удивился отец, - За то ли мгновение, что видала князя за моим столом?
-За то, батюшка!
-Дура-девка! Да не реви! - погрозил он, видя, что Мария готова расплакаться, - Ты меня слушай! Счастия своего никто не ведает и доля княжеская ох как нелегка бывает! Нелегко и княгине при таком муже. Многое лихо доведется испытать Евдокии, а тебя судьба оградила! Жить будешь не хуже, почетом и уважением пользоваться, а горестей столько не хлебнешь!
Дмитрий Суздальский знал о чем говорит. В хлопотных делах проходила вся жизнь его, шла в бесконечной борьбе. По смерти отца, князя Константина, пришлось ему схлестнуться за Нижегородский престол с меньшим своим братом, Борисом, позавидовавшим на более богатый удел, доставшийся Дмитрию. Одолел Дмитрий брата без крови, разошлись их пути. Потом долгое противостояние с Москвой, под вечным гнетом Орды, играющей, дразнящей ярлыками. Часто, очень часто, проезжая промеж полей, что возделывали загорелые под палящим солнцем мужики, князь малодушничал, мечтал поменяться с ними местами. Чтоб прийти домой, как только сядет за реку солнышко, растянуться на лавке, да до утра уснуть крепким сном. Про себя знал, что тяжкие думы не хотят оставлять его ни днем, ни ночью. Должен кормить и беречь не только свою семью, но и всех живущих под его рукою.
Мария все еще плакала.
-Жених для тебя не хуже князя! Молод, говорят собой хорош, а уж богатства при нем не мало, да и я тебе щедрое приданое дам! А на Дуняшу ты зла не держи, она сама подневольная!
-Да мы уж замирились с Евдокией!
-Вот и ладно, вот и хорошо! А больше всего мое сердце отцовское радуется, что будете жить под боком друг у друга, горести да радости пополам делить!
Князь Дмитрий успокоился, поговорив с дочерью, выполнил отцовский долг! Поцеловал в лоб, да и отпустил с миром! Дел-то еще предстояло сколько - две свадьбы устроить, да таких, чтобы ни одну из дочерей не обидеть!
Мария вышла от батюшки, побрела к себе. Старалась представить себе мужа будущего и он упорно являлся ей в образе Дмитрия Московского, вызывая в сердце неискоренимую тоску...
Москва, еще лежащая в пепелище, медленно восстанавливалась, отстраивалась. Весть о предстоящей свадьбе князя восприняла сдержанно, не до того было.
Сам князь, дни и ночи, проводил на строительствах, нагнал в подмогу строителям дружинников, повелел и боярству оказывать всякую помощь простому люду. Среди бояр недовольных и так полно было, а тут еще эта свадьба! Почитай каждый из них, у кого имелась, подходящего возраста дочь, лелеял в душе надежду, что сможет ввести ее в княжеский терем. А тут, на тебе - из Суздаля, врага давнего, берет себе жену князь! Еще большее раздражение вызывал выскочка Вельяминов. Роду не знатного, он и без того был бельмом на глазу у московского боярства, а тут еще и выхлопотал, шельмец, для сына своего, Микулки, суздальскую княжну. Да так, как княжна ему досталась старшая, так и свадьбу играть решили первому Вельяминову. Князь Дмитрий Московский наотрез отмел предложение устроить одним махом две свадебки, вызвав пусть и не великое, но удовлетворение, своего боярства.
Как ни старался Дмитрий, а Москва вырастала медленно, с трудом очищалась от пепла. Голыми были улицы, на которых уцелели лишь по несколько самых крепких домов, да и те зияли подпаленными боками. Не хотел везти сюда невесту Дмитрий. Свадьбу решил справить в Коломне. Поручил Вельяминову отправляться туда, да обустроить все лучшим образом. Там повелел и княжну Марию с Микулкой Вельяминовым повенчать, за несколько дней до собственной свадьбы.
По Москве-реке, один за другим сплавлялись плоты, груженые белым камнем, доставляемым с каменоломен. Плоты подводили к берегу, разгружали камень на подводы с тягловыми меринами. Везли камень не к погорелому наполовину княжескому терему, оставляли там, где раньше стояли деревянные, крепостные стены. Так повелел Дмитрий. Боялся, что нагрянут ордынцы, прослышав о постигшей его беде и приберут беззащитную Москву к рукам. Покуда спасало Русь лишь то, что и у ордынцев, шла беспощадная борьба за власть. Сказывали, что на хана Мамая, усилиями Алексия даровавшего Дмитрию Московскому ярлык на княжение, нападают сразу девять соседних ханов, потому тот и не рвется на Русь, сидит в степи, грызется с собственным племенем.
Белокаменные стены росли быстро, радовали глаз. Народ, надрывавшийся на строительстве, не роптал. Понимали люди, что спасают себя от беды худшей, чем пожар и моровое поветрие. Сколько народу сгинуло от рук нехристи, повадившейся ходить на Русь, сколько уведено в полон, сосчитать немыслимо! А жить в неволе, для русского человека, было хуже смерти. Потому и старались ради себя и детей своих. Дмитрий же, несмотря на маячившую не за горами осень, велел строителей кормить сытно, из припасов княжеских. За сбор урожая принялись бабы, да малые ребята, но не роптали, с надеждой глядели на растущую вокруг их домов стену. Стена та для них означала безопасность и жизнь, а к труду народ русский привычный. Коль не переломишь спину, не набьешь пузо!
В Коломне же, жизнь шла своим чередом - сытая, да холеная. Заготавливал Василий Вельяминов припасы для свадеб. Готовил покои для князя, да будущей княгини, не забывал и про собственного сына. Пришла осень, с полей убрали последний урожай. Принялись мочить яблоки, да квасить капусту. Подоспели для засола грузди. Обильно нерестилась в реках рыба. К первому снегу все было готово. Вельяминов послал весть князю Дмитрию, а тот, в свою очередь, снарядил верного митрополита Алексия за невестами....