Мысленные заметки Уорнера. День 30
Хэй, народ! Вы знаете, я планировала сделать это с самого начала, а благодаря вам у меня лишь добавилось уверенности. Эта глава будет почти полностью дублировать их диалог из оригинальной главы в "Разрушь меня снова" (за исключением некоторых объяснений Уорнера). Здесь, в отличие от предыдущих глав, важен сам диалог, их разное восприятие одних и тех же слов и высказываний (так будет в этой и еще в нескольких главах, которые будут чуть позже). Так что по сути это будет та же глава, но с позиции Уорнера.
Фух… думаю вы заметили, что необходимость заботы о Джульетте, вынужденность увидеть в ней не только силу, но и слабую девочку, его проявление нежности к ней, а потом вмешательство Кента спровоцировали Уорнера на эмоции, о которых он не задумывался раньше и которые обычно стремится подавлять. Ох, я люблю это зарождающееся чувство внутри него. Это метание между тем, как надо и как хочется. Прости, Уорнер, но я обожаю тебя мучить, хе-хе. Кто готов отправиться со мной в эту камеру пыток главнокомандующего и регента сектора?
Худшее, что может произойти с человеком, вроде меня – это утрата профессионализма. Действуя, ты должен сохранять холодную голову. Но когда примешиваются эмоции, это действует разрушительно.
Конечно, в этом нет ее вины или злого умысла. Это лишь мой собственный просчет. Джульетта не тот человек, кто мог бы строить против меня козни. Я очень четко это осознаю. Она могла бы, в принципе, но в данный момент, в данное время и в данной ситуации она жертва, а не хищник.
Я тоже не хищник. Я человек, который в сказке подсказывает Красной Шапочке дорогу к хищнику. У нас с ней один враг. Как и у всего мира.
Это не меняет сути дела. Я должен сохранять здравый смысл и не отвлекаться от своей цели. Потому что, если я позволю себе слабость, это станет заметно. И если она из потенциального оружия превратится в рычаг давления на меня, я ничего не смогу сделать, чтобы противостоять отцу.
Чтобы спасти ее, мне придется избавиться от нее. Вернуть ее обратно туда, откуда я ее забрал. Оставить ее там умирать. А значит я утрачу единственную возможность помочь матери.
Но я уже не уверен, что могу действовать так же, как и прежде. Ее истерика накануне перевернула все мои планы, все мое восприятие ситуации с ног на голову. Я всегда видел в ней только сильную личность, доказывающую мне снова и снова, насколько она способная. Но вчера я видел ее совсем другой: такой хрупкой, израненной, уязвимой, поверженной.
Внутри меня начинает зарождаться страх, этот маленький пока еще даже не росток, а зернышко. Я боюсь ее разрушить. Я знаю, что она многое может, я верю в нее. Но ей предстоит еще долгий путь, и форсируя события, я могу причинить ей вред.
Я больше не могу ставить лишь одну свою цель на первое место при общении с ней. Как я могу? Она не средство и не спасение. Она сильная, но в то же время маленькая, напуганная девочка, которая вчера так безудержно дрожала в моих руках. Если я буду давить на нее слишком сильно, она просто сломается.
Но если я поддамся этим чувствам… Боюсь, что сломаюсь я сам. Мне нужно быть с ней жестким, мне нужно изучать ее силу, но я не могу принуждать ее. Не только из-за чистоты эксперимента, но и потому, что я не могу относиться к ней просто как к тестовому объекту.
Вчера… Она так нуждалась в моей защите вчера, в моей заботе, моей нежности. Она нуждалась в этом, как в глотке свежего воздуха... И я тоже. Я был счастлив на эти несколько минут, просто потому, что смог помочь ей преодолеть кризис. Просто потому, что она меня не боялась. Потому что она смогла расслабиться рядом со мной и физически, и эмоционально. И это приносило мне радость. Это было невероятное ощущение.
Но оно продолжалось ровно до того момента, когда рядом с ней оказался Кент. Это чувство невесомости словно выключили щелчком пальцев. Мне не хочется это признавать, но дело не только в беспокойстве о ней. Сам тот факт, что она не испытывает страха рядом с ним, что она жалеет его, заботится о нем, испытывает к нему нежность… В этом нет ничего серьезного. По крайней мере, пока. Никаких действительно сильных глубоких чувств. Только то, ради чего он изначально был приставлен к ней. Поддержка, утешение… Но от всего этого у меня сводит скулы. Она доверилась мне, но и Кент никуда не исчез. Кажется, ей вообще без разницы, кто проявляет заботу о ней. И хотя я изначально планировал постепенно менять ситуацию, отдаляя Кента, я думал, что это будет непросто для нее. Я даже не представлял, что это может стать сложностью для меня… Я не думал, что мне будет не все равно, что я не единственный, у кого она ищет защиты или ласки. Что я не единственный, кто может ее утешить, и с кем она может поделиться своими мыслями и чувствами…
Это абсолютно нелепо, иррационально, по-собственнически абсурдно и безумно.
Но по какой-то причине очень сложно заставить эмоции подчиняться логике мыслей. Я нахожу для себя сотни убедительных фраз, объясняющих, почему то, что я испытываю, совершенно излишне. Но это мало успокаивает мою разбушевавшуюся психику. Я оказался на эмоциональных качелях вчера. Мы были вдали от всего мира, только вдвоем, а потом это стало не эксклюзивным. И, возможно, это так ранит меня, потому что в моей жизни больше нет никого, с кем я мог бы быть таким близким, откровенным. С кем я мог бы быть просто самим собой. А в ее, кажется, есть. И я должен быть счастлив, но моя эгоистичная натура не позволяет мне радоваться за нее. Я не думаю, что могу назвать это ревностью. Нет, это скорее зависть. Я завидую им. Я испытываю чувства столь низменные, бесполезные, и это меня злит.
И я вновь и вновь, и вновь напоминаю себе, что все идет по плану. Что я сам к этому стремился. Что моя цель - не стать ее другом, а найти лекарство для самого дорогого человека, у которого не так много времени.
Но это больше не срабатывает. Образ Джульетты, рыдающей и дрожащей в углу, сохранился в моем сознании словно шрам. И я больше не могу так легко отбрасывать свои эмоции в сторону.
Проклятье.
Я должен думать о другом. Я должен думать о том, что сегодня наш первый день, в который мы должны начать тестирование ее способностей. Я знаю, что отец будет тщательно и очень внимательно следить за этим. В отличие от столовой или моей спальни, во всех остальных помещениях есть камеры. Это значительно усложняет всю ситуацию. Это будет не только тест, но и спектакль для искушенного зрителя.
Но я уже не уверен, что заставлять ее прикасаться к кому-то – хорошая идея. Это был один из вариантов, тот, к которому я склонялся чаще всего. Но после Дженкинса, Флетчера… А теперь и после избиения Кента. Это будет слишком травмирующе для нее. Она слишком остро воспринимает чужие страдания, чужую боль. Человечно. Что за редкое качество в наши дни. Это значит, что я лишен маневра. Я лишь сильнее напугаю ее, а значит, она не сможет контролировать себя.
Но, учитывая специфику ее силы, у нас не так много вариантов. Так что я решаю вернуться к попытке убедить ее прикоснуться ко мне. Ее гнев, естественно, направлен на меня, как на лицо всего Восстановления в отсутствие главного действующего лица. Это я заставил ее прикоснуться к Дженкинсу, это я убил Флетчера, это я приказал наказать Кента. Все ниточки ведут к одному человеку. Ко мне. Ненависть может стать катализатором. Если она будет действовать не с позиции слабости, жалости или сочувствия, а с позиции борьбы и силы, возможно, она сможет преодолеть себя и взять эту силу под контроль. По крайней мере, на какое-то время. Если она захочет меня убить, ее способности будут ее оружием, а не наказанием и проклятием.
Итак, я определяю для себя список задач на сегодня.
Мне нужно, чтобы она прикоснулась ко мне и тем самым вновь продемонстрировала свою силу. Однако я не думаю, что провокации и активные попытки вывести ее из себя будут так уж необходимы. Думаю, что простого образа главнокомандующего и регента будет вполне достаточно. Я буду с ней отстраненным, холодным и жестким, чтобы она вновь видела перед собой привычное чудовище. Это всколыхнет в ней нужные воспоминания и ассоциации. Я не хочу, чтобы она накинулась на меня в порыве эмоций, я хочу, чтобы она испытала осознанное и хладнокровное желание навредить мне, отомстить, уничтожить. Это первостепенная задача. Это то, что нужно и мне, и отцу.
Но я также ставлю перед собой и второстепенные, менее значимые задачи. Я хочу понять, как они чувствуют друг к другу. Так что сегодня я позволю Кенту отвести ее ко мне. Это удобно по двум причинам. Во-первых, нахождение нас рядом друг с другом заставит ее еще раз вспомнить о боли, которую причинили Кенту, а значит, проявить больше эмоций по отношению к нему и ко мне. Это также принесет свою пользу и в выполнении основной задачи. Во-вторых, я хочу вновь оказаться рядом с ними, чтобы почувствовать их эмоции, чтобы лучше понять, что между ними происходит. Я планирую поговорить с Кентом позже, но сначала мне нужно получить больше информации, чтобы знать, как построить этот разговор.
Кроме того, я хочу знать, как она относится ко мне. Вчерашний инцидент изменил что-то в моем восприятии, но оказало ли это такое же влияние на нее? У меня есть большие сомнения по поводу этого. Все это было лишь ее мимолетной слабостью, но, возможно, она лишь сильнее возненавидела меня. Это было бы хорошо для моей главной цели. Я не думаю, что это было бы так же хорошо для меня самого.
Это не важно. У меня есть три главные цели, которых я должен достичь к концу нашей встречи.
Проще простого.
Итак, я жду ее в комнате, полностью подготовленной для тестирования. Я знаю, что они приближаются, и открываю дверь, действуя на опережение. За нами наблюдают, и мне нужно держаться соответствующе своей роли, но ее внешний вид на мгновение шокирует меня. Внутри, конечно. На поверхности я безмятежная гавань. Или, скорее, замерзший пруд. Но на самом деле… Под этим льдом бушует лава. Она старалась. Это очевидно. Она собрала волосы в небрежный пучок, выбрала платье яркого цвета, надела сандалии.
Черт возьми, она великолепна. Сногсшибательна.
Но я не наивный мальчик, который ведется на дешевые уловки. Это никак не связано со мной. Это не связано даже с Кентом. Кажется, она оправилась после вчерашнего потрясения и решила вести какую-то свою игру. Она решила побыть хищником. Я почти уверен, что знаю, что она собирается делать дальше.
- Заходи, - говорю я ей, а затем обращаюсь к Кенту, - Свободен. - Мой холод ее тревожит, не пугает, но она настораживается.
Я не чувствую от нее никакого негатива по отношению к Кенту, напротив, его уход расстраивает ее. В этом есть толика тепла. Что ж, неудивительно, что она так старалась нарядиться сегодня. Для меня готовится спектакль. Она будет милой и покорной. Она что-то задумала. Ей что-то от меня нужно.
Что касается Кента. Ничего не изменилось. Ему все так же нет до нее дела. И он определенно не винит ее в случившемся, он знает, что нарушил правила и получил по заслугам. Его чертова пресловутая справедливость. Я даже не уверен, имеет ли смысл вести с ним отдельный разговор. Такое равнодушие трудно изобразить, особенно когда я так высокомерен с ней. Я вычеркиваю Кента из списка своих забот и захожу в комнату вместе с ней.
- Он уже ушел. - Говорю я ей, когда она оборачивается, пытаясь еще раз взглянуть на Кента. Я стараясь звучать как можно холоднее. Это двойной спектакль. Она играет для меня, я играю для отца.
Я чувствую ее тревогу, нерешительность и что-то похожее на обиду.
- Ты сегодня не в настроении?
Это вопрос с двойным дном. Она задает его мягко и тихо, но в самой его сущности лежит недовольство происходящим. И, кажется, она не планировала его задавать, судя по ее большим глазам и эмоциональному отклику на собственные слова. Видимо, она не уверена, соответствует ли это ее сегодняшней роли.
Я и до этого бывал с ней холоден время от времени, но сложно не заметить, что она реагирует несколько по-другому на это сейчас. Сейчас это ее задевает. По-видимому, диссонанс между моим поведением вчера и сегодня вызывает у нее вполне естественную неуверенность. Это логично. Она уже выстроила схему поведения, основываясь на нашем вчерашнем взаимодействии, но теперь она не уверена, сработает ли это. Достаточно ли быть просто милой, чтобы я выполнил ее требования. Более того, она не знает, чего ей ожидать от меня. После вчерашнего, она рассчитывала, что все будет гораздо проще. Я уверен, что это вернет ее прежнее, более враждебное отношение ко мне.
- Замерзла? - Отвечаю я вопросом на вопрос. Я знаю, что дело не в холоде, точнее в холоде, но не воздуха вокруг нас, а моего обращения с ней. И все же я задаю этот вопрос, чтобы избежать ответа, чтобы подчеркнуть, что я замечаю ее дискомфорт.
- Нет.
- Садись.
Она неуверенно осматривается по сторонам, не зная, куда себя деть, но при этом не рискует задавать мне вопросы. И я позволяю ей действовать так, как она сама пожелает.
- Куда хочешь.
Она садится на диван, а я прислоняюсь к столу. Я должен сказать ей, что сегодня она прикоснется ко мне, и это не просьба и не предложение. У нее нет выбора. Я подготовил оборудование, которое позволит мне фиксировать изменения в ее организме. У меня есть стандартный процедурный лист, четкая последовательность моих действий, пункты, которые важно соблюсти, и требования, которые нужно выполнить. Но я не уверен, что ее отношение ко мне достаточно враждебное для этого. Ее попытка быть милой немного нарушает мои планы, потому что она сознательно стремится настроить себя на позитивное отношение ко мне. Я не до конца понимаю, каковы ее истинные чувства ко мне прямо сейчас.
- Мы кого-то ждем? - Спрашивает она, когда молчание затягивается, и делает слабую попытку улыбнуться, но я знаю, что это просто ее игра.
- Нет. - Сухо отвечаю я. Речь идет о работе, и отец не поверит мне, если я не буду серьезен в этот момент.
Это всего лишь нейтральный обмен репликами, но ее вдруг так разочаровывает мой ответ, что это заставляет мое сердце сжаться. Я не уверен, но, кажется, это нечто большее, чем просто фрустрация из-за осложнений в плане. В конце концов, пока не произошло ничего особенного, и она еще не предприняла никаких попыток наладить контакт. Но, может быть, она не любит трудности. Одно я знаю наверняка: никто не должен быть таким красивым и одновременно с этим таким печальным.
Я шагаю в неверном направлении, подыгрывая ей.
- Ты сегодня какая-то не такая.
- Волосы собрала.
- Тебе идет.
Я делаю ей комплимент. Это определенно не часть моего плана. Хотя это и вписывается в общий паттерн, сегодня я планировал держаться строго. Но я не могу удержаться.
Однако ее это не радует. Ей не нравится мой тон, но другой я просто не могу себе позволить.
Все это так нелепо, и я буквально могу слышать, как смеется мой отец. Мне нужно сделать что-то, чтобы изменить атмосферу, и я наливаю ей воды, замечая, с каким трудом она глотает.
Проклятье, похоже, несмотря на все, что я сделал до этого, вчерашний эпизод все же повлиял на нее. Дело не только в ее попытке сотрудничать сегодня, чтобы убедить меня в чем-то. Это странная, появившаяся мягкость в ее сознании, относительно меня. Ожидание? Да. Ожидание, что я окажусь для нее простым замком, который она с легкостью вскроет.
Неважно. Значит, мне придется действовать по-другому. Грубее. Я начну говорить с ней о деле и перейду к этому вопросу без лишних прелюдий. Это определенно должно спровоцировать ее, пробудив привычную ненависть и презрение ко мне.
- Ты хочешь, чтобы мы сделали это по-хорошему или по-плохому?
Конечно, мой вопрос застает ее врасплох.
- Сделали… сделали что?
- Ты знаешь что.
- Я не знаю.
- Испытали твою силу, конечно. Ты должна прикоснуться ко мне.
Я жду ее возмущения. Ее негодования и сопротивления. Даже если она планировала быть милой, играть по моим правилам и придерживаться моих требований, это требование должно заставить ее вспыхнуть, как и обычно. Но… она реагирует по-другому. Она вдруг чувствует неуверенность, у нее начинают заметно дрожать руки, и она пытается скрыть это. Похоже, она не была готова к такому повороту событий. Видимо, она планировала выполнять мои просьбы, но не была готова к этой. И мне интересно, чего она ждала. Она ведь знала, что сегодня мы начнем работу. Она должна была понимать, что сегодня ей снова придется демонстрировать свою силу. Ей следовало бы радоваться, что это буду я, а не какой-нибудь бедолага.
Но, видимо, она не думала, что я снова попрошу ее прикоснуться ко мне.
Почему это вызывает у нее такую бурную реакцию?
Я не думаю, что она что-то ответит, но она отвечает, и ее слова огорошивают меня. Она не говорит, что не будет этого делать, она не кричит и не обвиняет меня в чем-либо.
- Мы можем сделать это не сегодня?
Я поднимаю брови, чувствуя недоумение. Но в моей голове быстро складывается новая логическая цепочка. Верно. Она не хочет, чтобы я использовал ее силу, чтобы убедился в ее ценности. Так что она тянет время, чтобы попросить у меня о том, о чем собиралась, прежде чем начать оказывать очередное сопротивление, что разумно. Но есть что-то, что смущает меня. В ней нет ни капли хитрости, самолюбования, гордости или чего-то подобного, что обычно испытывают люди, когда плетут интриги. В ней нет и страха. Это что-то совершенно другое. Что-то новое. Я откладываю эту мысль в дальний ящик и пытаюсь отшутиться, не снимая своей маски, держась так же строго, как и прежде.
- Ты что, следишь за лунным календарем?
Она качает головой и слабо улыбается. - Я даже толком не знаю, что это такое.
Как? Как я должен спокойно на это реагировать? Как можно не восхищаться ее способностью к самоиронии, ее умением посмеяться над самой собой?
Я не сдерживаюсь и улыбаюсь, лишь в последний момент превращая это искреннее действие в подобие ухмылки. Ей не стоило так хорошо выглядеть сегодня. Ей не стоит быть такой кроткой. Ей не стоит так шутить. Потому что мое сердце тает, расслабляется, отдыхает рядом с ней. А я должен быть холодным и почти жестоким, непреклонным. Как я, черт возьми, должен это делать? Как я должен игнорировать это тепло, разливающееся по всему моему телу?
- Ты пытаешься тянуть время? - Спрашиваю я как можно небрежнее. Я не ожидаю от нее прямого ответа, но она еще раз удивляет меня.
- Мне нужно собраться с духом, и… еще кое-что.
Хмм, я почти поражен тем, что она не просто пытается быть податливой или вести переговоры, она, кажется, готова четко формулировать свои условия, выдвигать требования. Она быстро учится. Но мне нельзя выражать какого-либо восторга. Не сейчас. И поэтому для нее мой голос звучит равнодушно.
- Что?
- Должен быть кто-то третий.
Простой и короткий ответ. Всего несколько слов. Меня словно окатили ледяной водой. Я вдруг вспыхиваю неожиданно для самого себя. Я не подаю виду, разве что слегка фыркаю, но внутри меня бунтуют повстанцы, требуя свержения правительства. Сжигают дома, разрывают знамена.
- Ну да, конечно, кто-то третий...
Кто-то третий. Определенно. Всегда должен быть кто-то третий. Безусловно. Естественно. Кто-то, к кому она испытывает нежность и симпатию и о чьем уходе так печется. Я сам это допустил. Но это не значит, что это не должно заставлять мою кровь кипеть.
И я веду себя неблагоразумно. Я делаю то, чего не хотел делать. Мне хочется ее уколоть. Это вписывается в рамки роли, но я захожу дальше, чем мог бы. Это личное. Это желание использовать события вчерашнего дня против нее.
Я смотрю ей прямо в глаза. - Боишься, что не сможешь остановиться, если раз прикоснешься ко мне?
Это что-то из репертуара моего отца. Знакомо развращенное. И я ухмыляюсь, когда вижу и чувствую, что она не понимает подтекста сказанных мною слов. Но это длится недолго. Она вдруг подыгрывает мне так же, как я сам всегда подыгрываю своему отцу. Гораздо более искушенная, чем можно было бы подумать.
- Да, боюсь, что не слезу с тебя живого.
Она колет в ответ, и я парирую. - Меня это вполне устраивает.
О боже. Этот наш разговор сводит меня с ума. Это сладостная пытка. Это бесит меня и восхищает одновременно, я злюсь и восторгаюсь, я психую и любуюсь ею. Я хочу прекратить это, и я не хочу останавливаться.
Ее это раздражает, ей не нравится эта игра.
Все идет под откос. Для обеих сторон. Она планировала быть милой, чтобы о чем-то у меня попросить. Возможно, не обижать ее дорогого Кента или отправить его к медикам. Я планировал действовать холодно и безапелляционно. В данный момент я уже должен был объяснить ей суть процедуры и подсоединять к ней датчики.
Но наш карточный домик рушится, потому что мы дуем на него с обеих сторон, не жалея воздуха.
Мои нервы будоражит то, что ее раздражает провал ее плана. Меня бесит, что она так старается вовсе не для себя. Для Кента.
- Зачем тебе это? - Ее лицо серьезно, ее намерения предельно ясны. Она желает получить ответы на свои вопросы, требует их. И мне нужно как-то вернуть ситуацию в нужное русло. Мы все еще под пристальным взором человека, перед которым я совсем не желаю раскрывать свои слабости.
- Я же уже говорил. Я хочу почувствовать это сам.
- Ты не ответил на другой мой вопрос.
- Ты задаешь слишком много вопросов. И вообще требуешь к себе повышенного внимания.
В этом уже нет эмоций, только расчет. Это намеренная провокация. Это должно обидеть ее и заставить действовать неосмотрительно, агрессивно. Раз уж я сумел разозлить ее, мне нужно этим воспользоваться. И это работает, она вдруг тоже срывается, как и я ранее.
- Что!? Да как ты смеешь! Я… я… ты держишь меня в плену. Ты без предупреждения врываешься в мою комнату, заставляешь есть с тобой, носить эти дурацкие вещи, пытать людей для тебя и…
Вот оно. Чистые эмоции. Возмущенная Джульетта. Она наконец-то высказывает мне все, что думает, что накипело у нее на душе. Она теряет маску милой и послушной девочки где-то на этом пути. Забывает о своей роли. Хотя все шло совсем не по плану, мне все же удалось добиться своего.
- Что-то еще? - Мой голос звучит холодно. Но должен признать, мне даже нравится будить в ней этого зверя. Мне нравится заставлять ее показывать свои истинные цвета. Не милую, скромную и покорную девочку, а настоящую фурию, внутри которой взрываются фейерверки. Кого она пытается обмануть? У нее это даже не очень-то и хорошо получается.
Мое спокойствие действует настолько прекрасно, что она полностью забывает о своей слабости, сердечности, добродетельности. Она вскакивает на ноги и подходит ко мне, размахивая руками.
- Да! Еще много чего! Ты монстр. Ты убил человека. По твоему приказу избили Адама! Я так тебя ненавижу. Ты даже представить себе не можешь, насколько я тебя ненавижу.
Она замирает, осознавая, что наговорила. Она гнев в чистом виде. В ней не находится места презрению или ненависти. Нет. Она целиком и полностью состоит из незамутненного гнева. И он медленно начинает оседать.
Снова Кент. Все это из-за него. Я убил человека у нее на глазах. И все же вчера она таяла в моих руках. Вчера она позволяла рукам убийцы успокаивать ее, гладить ее по волосам. Вчера она позволяла губам убийцы целовать ее голову. И хотя она пришла в себя, когда уходила, в ней не было и капли гнева. Но наказание Кента… Не убийство человека. Нет. А это… Потому что солдат не был ей знаком. Но Кент – это личное.
Я должен ликовать. Я добился своего. Она наконец-то позволила негативным чувствам взять над ней верх. Она наконец-то проявила свое истинное отношение ко мне. Она раскрыла перед нами свои уязвимые места. Конечно, я уже знал об этом, но теперь и отец уверен в этом. И я знаю, что могу использовать это прямо сейчас. Мне осталось сделать совсем немного, чтобы выполнить свою задачу. Я должен радоваться, но мне горько.
И весь мой запал угасает в глубинах моего холодного разума.
- Хватит. - Говорю я ей глухо. Пора это заканчивать. Она и без того наговорила слишком много.
- Хватит?! - Она все еще полна негодования. Она не готова сдаться так легко, хотя и понимает, что зашла слишком далеко. Она не собирается останавливаться.
- Перестань кричать.
- Не смей меня затыкать!
Все, что я и хотел.
Свирепая, гордая, непокорная.
Такая красивая…
- Это нелепо.
Я отхожу в сторону, поднимаю голову вверх, массируя шею. Я вдруг чувствую себя ужасно уставшим. От всего этого. От всех этих игр, спектаклей, от необходимости постоянно играть роль. Для него, для нее. Маски наслаиваются друг на друга, одна за одной, мои личины затеняют друг друга, мои эмоции мешают моим планам. Я черчу границы, пересекаю их, черчу новые… План за планом, решение за решением. Я больше не хочу, чтобы все было вот так… Я больше не хочу этого…
Но я все еще главнокомандующий и регент сектора для нее. Я все еще марионетка на сцене театра, каждое движение которой оценивается. И я не могу себе позволить просто встать и уйти сейчас. Я должен расхлебать кашу, которую заварил.
Ей не нравится это внезапное затишье, временное перемирие. Она недовольна тем, что я так быстро сдался. В отличие от вчера, сегодня она полна сил и желает борьбы.
- Да знаешь…!
Я бы дал ей все, что бы она ни захотела. Но мне хочется защитить ее от незримого ока. А в этой словесной дуэли она выдает слишком многое. И мне придется просчитывать риски задним числом. Думать над тем, что он сможет использовать против нас после, а что маловероятно. Чем меньше он знает, тем лучше. Вот что я знаю наверняка. Это я должен решать, сколько и какой информации ему выдавать. Дозированно. Подконтрольно.
Мне нужно передислоцировать наши войска, и вместо продолжения бессмысленного спора я решаю дать ей небольшой урок. Отец не воспримет это всерьез. Он решит, что это просто психологический трюк. Может так оно и есть. Но правда в том, что на самом деле я больше не хочу выставлять нас на показ. Я больше не хочу играть. Эта обескураживающая усталость высасывает из меня жизнь. Вчера я подзаряжался энергией от нашего общения, но эта борьба на грани безумия меня выматывает. Я измотан ее преданностью Кенту. Меня изматывает необходимость быть тем, кем я не являюсь.
Я объясняю ей, как быть устрашающей. Я объясняю ей, что крик не делает тебя опаснее. И хотя она сопротивляется в начале, в конечном итоге она слушает меня так внимательно и с таким интересом, что после того, как я замолкаю, она погружается в глубокую задумчивость, привычно плавая где-то в недрах своего подсознания. Все потому, что я задаю ей вопрос, который ставит ее в тупик. Я дал ей почву для размышлений. Мне не нужны ее ответы, мне нужно, чтобы она задумалась над моими вопросами. Чтобы она научилась быть хищником, который не пугает свою потенциальную жертву криком, а тихо подкрадывается к ней. Я хочу, чтобы она подумала, почему она кричит на меня: боится ли она меня или пытается привлечь мое внимание. Мне не нужны ее ответы, потому что я их знаю.
Я точно знаю, что она меня не боится.
Я в очередной раз пробую вернуться на верную дорожку, пытаясь сделать то, ради чего изначально затевалась эта встреча.
- Возвращаясь к нашей теме. Меня очень многие ненавидят. Сильно.
- Неудивительно.
- Не так, как ты.
- Да, я ненавижу тебя сильнее, чем кто-либо.
Она говорит спокойно, она больше не кричит, усвоив мой урок. Она говорит, что ненавидит меня так уверенно и твердо. Меня это не задевает. Не потому, что я такой бессердечный. Не потому, что мне все равно. Потому что я знаю, что это неправда. Я спрыгиваю со стола, на котором устроился до этого, и начинаю подходить к ней. Даже если в ней нет ненависти, я все равно ощущаю от нее сильную эмоцию. Пусть это будет гнев или презрение. Мне это подходит. Все это может вызвать желание навредить.
Чем ближе я подхожу, тем большее волнение она испытывает. Ей некомфортно, она взволнована, она чувствует неуверенность. Я смотрю прямо на нее, напряженно, видя, как она избегает моего взгляда. Эмоции, которые она испытывает, поражают меня в самое сердце. Она так нервничает, потому что она борется с собственным желанием, почти потребностью. Она хочет этого. Она хочет, чтобы я подошел. Моя близость не вызывает у нее негативных эмоций, скорее наоборот.
Я вдруг внезапно понимаю, что означают ее чувства. Я вдруг осознаю, что она не просто избегает моего взгляда, она смотрит на мои непокрытые перчатками руки. Она думает, что я собираюсь прикоснуться к ней, и она хочет повторения вчерашнего действа. Она тоже испытывает зависимость от того внезапного умиротворения, которое мы испытали. И это ее нервирует, потому что ей приходится бороться с собой. Она так волнуется не из-за меня, а из-за собственных чувств, собственной реакции.
Я не собираюсь уступать ее слабости. Я не собираюсь устраивать бесплатное шоу для отца. Это не то, что мне нужно сегодня. Испытывая такие чувства, она никогда не позволит себе навредить мне. Мне приходится использовать эти новые знания, чтобы помочь ей бороться с собой.
- Возможно, ты не умеешь ненавидеть.
- Меня тошнит от одного взгляда на тебя.
- Ты сама все усложняешь.
- Я не твоя игрушка.
Игрушка. Это слово задевает что-то внутри меня. Она вторит моему отцу, хотя они никогда не пересекались, хотя они противоположности, непримиримые соперники. Но в этом они едины. И для них обоих у меня есть один ответ.
- Ты и не игрушка.
Я играю для отца, но я также говорю и то, что думаю на самом деле.
Я говорю ей правду. О ней. О мире. О людях вокруг. Мир - жестокое место. Мир так несправедлив к ней и ко всем, кто стремится быть добрым, честным, щедрым. Все это извращают, высмеивают и используют против тех, кто им невыгоден. Любую истину, даже ту, которую они сами недавно проповедовали, в конечном счете можно обернуть против вас. Просто потому, что им это выгодно. Только для того, чтобы сделать тебя врагом. Только чтобы тебя уничтожить. Потому что это то, кем они являются. Отбросы, стремящиеся захватить, отобрать, разрушить. Я не доверяю людям. Я не верю в добро и справедливость. Зло всегда побеждает, потому что у него нет ни границ, ни моральных ценностей. Добро существует только внутри узких, изолированных групп людей. Но наверху, там, где есть власть, всегда есть и будет борьба за нее. И это всегда были и будут вечные шахматы, в которых каждый ищет возможность низвергнуть тебя.
Конечно, я уже знаю, что это противоречит ее убеждениям. И она спорит со мной, как я и ожидал.
- Не все люди одинаковые.
Это то, что мне нужно. Мои слова возмущают ее. И я продолжаю говорить, пытаясь обнаружить признаки ее эго, открывая ей правду о самой себе. Я провоцирую ее, глажу против шерсти.
- И, тем не менее, все, кого ты встречала, не стремились найти оправданий или жалости для тебя. Все они отворачивались от тебя, будто ты была ничтожеством, куском грязи, прилипшим к их обуви. Или ты и сама в это веришь? Так ведь? Ты готова угождать им всем, потому что сама ничего не стоишь, по крайней мере, по твоему мнению.
- Не пытайся играть на моем эго. Это не сработает.
Она легко разгадывает мои намерения. Умная девочка. Я делаю еще один заход.
- У тебя нет никакого эго. Тебя самой нет. Кто ты вообще такая? Ты ничто, пустое место, бельмо на глазу этого мира.
И это работает. Она отвечает мне тем же.
- Это ты никто. Ты думаешь, ты кто-то важный? Все эти люди вздохнут с облегчением, когда ты умрешь.
Милая, добрая, скромная девушка, которая еще несколько дней назад коротала все свои дни и ночи, вжавшись в угол пустой, холодной и темной камеры, сейчас говорит главнокомандующему и регенту сектора 45, что он никто. Что люди буду рады его смерти.
Я не знаю, как она сама не замечает этого противоречия.
Я пользуюсь ее промашкой. Объявляю ей шах.
- Так порадуй их. Прикоснись ко мне.
Я делаю еще один шаг к ней. Она не знает, что делать. Она почти паникует. Но в конечном итоге она действует привычно, стандартно для нее, даже если она сама этого не знает. Я сумел откинуть ее маску далеко в сторону. Она атакует вербально, заверяя меня, что она никогда… никогда… никогда…
- Никогда в жизни я не буду с тобой сотрудничать. Никогда я не буду на твоей стороне. Ты хочешь сделать меня монстром, но я не собираюсь становиться кем-то похожим на тебя. Я никогда не прощу тебя за то, что ты делаешь. Я никогда добровольно не приму ничего из того, что ты мне предложишь.
Огонь злости бушует внутри нее. Время пришло. Сейчас. Я должен действовать сейчас. Заставить ее шагнуть через край.
- Ты такая красивая, когда злишься. Если бы ты только могла посмотреть на себя моими глазами.
Я действую по сценарию. Ремейк давно написанного моим отцом романа. Я играю роль, я использую чужие приемы, но я не лгу. Она и вправду великолепна.
Я осознаю, что мое поведение должно пробудить в ней ненависть ко мне. Но этого не происходит. Она злится, но не ненавидит меня. Вместо этого ее раздирают противоречия. Она вдруг не борется со мной. Внутри нее воюют желание верить моим словам и презрение к себе. И я вижу по ее лицу, что она готова заплакать, не в силах справиться с этими эмоциями. Я действую совершенно не по сценарию, когда протягиваю руку к ее волосам, непривычно собранным в пучок. К единственной выбившейся пряди, которая не давала мне покоя все это время, что она была здесь.
Она отшатывается от меня, но не потому, что я ей противен, потому что она боится за меня.
Вместо того чтобы прикоснуться ко мне, она пытается причинить мне боль морально. Она схватывает на лету. Она запомнила мою реакцию на упоминание моей матери. И поэтому она использует этот прием во второй раз.
- Чтобы я могла посмотреть на себя твоими глазами, я должна утратить все человеческое, я должна стремиться окружить себя ненавистью, я не должна уважать никого в этом мире. Я хочу убраться отсюда как можно дальше. Никогда больше не видеть твоей гнусной улыбки. Я не представляю, что думают твои родители о тебе. Я не могу представить, как должно быть стыдно твоей матери.
Я так ею горжусь.
Я так сильно ею восхищаюсь.
Мне требуется ровно три секунды, чтобы унять это бушующее чувство и спрятать его под ровной гладью. Мне требуется опустить для этого голову, чтобы потерять ее из поля зрения. Чтобы скрыть свое лицо из поля зрения моего отца.
- Мы живем в непростое время, Джульетта.
- Вы сами его и создали.
Мне стоило бы продолжать выводить ее из себя, но вместо этого я улыбаюсь ей.
- Думаю, что его создали еще до нас с тобой. Все шло к этой точке, долго, но стремительно. А теперь мы в мире людей, которые не станут ни с кем считаться.
- Вроде тебя?
- Да, вроде меня. Потому что ты либо играешь по правилам, либо тебя уничтожат.
Я чувствую, как она окончательно успокаивается. Выражение ее лица становится задумчивым и почти умиротворенным. Я с треском проиграл эту битву. У меня не было ни одного шанса. Ни единого. Я неправильно расставил фигуры, я переиграл сам себя.
Я был уверен, что у меня получится. Я был убежден, что ее ненависть ко мне после всего, что произошло, возьмет над ней верх. Так и должно было случиться. Один момент доброты не способен стереть все те зверства, свидетельницей которых она стала. Особенно когда это коснулось того, что ей по-настоящему дорого.
Я могу это объяснить. Я способен это сделать. Но я не могу это принять, поверить в это. Потому что это не должно быть возможным. Потому что мои первоначальные выводы были куда более правдоподобными. Но это не так.
Она не прикоснется ко мне. Я знаю это наверняка. Потому что по какой-то странной причине она меня не ненавидит. И дело не в ее человечности или доброте. Это вообще не ее главные качества. Ради справедливости и ради своей победы она, на самом деле, готова на многое.
Я оттолкнул эту мысль… Но я ошибался. Дело во мне. Не в ее целях и планах… Во мне. Она меня не ненавидит. Не на самом деле. И она не хочет причинять мне боль. Она проявляла агрессию к другим людям, но она, но по какой-то причине, не испытывает этого по отношению ко мне. С самого начала, с первых дней…
Она, вероятно, так не думает. Возможно, она сама до конца не понимает своих эмоций. Она путает ненависть и гнев. И ее гнев сегодня был вызван разочарованием. А это разочарование - следствие неоправданных надежд. По отношению ко мне. Я был прав во всем. Кроме одного. Я связал это с ее желанием что-то от меня получить, с ее планом. Но причина в другом. Вчера она увидела другую сторону меня, ту, которую никогда до этого не видела, ту, которую я не планировал ей показывать. Она надеялась, что мы сделали шаг вперед, что что-то изменилось. И сегодня она ждала продолжения того же самого. Она хотела этого. Но ее встретил не внимательный и заботливый человек, а жесткий и холодный лидер, который собирается использовать ее в своих целях, как какую-то вещь.
Вот что так сильно ее разочаровывает. Вот что я упускал. Но даже видя, что она ошиблась, она не хочет принимать реальность. Вот почему она успокаивается, когда я становлюсь с ней мягче. Вот почему она почти счастлива, когда я просто разговариваю с ней, не давя на нее. Все это из-за меня. Из-за ее надежд на меня. Она надеется, что после бури снова наступит штиль.
Она возлагает на меня надежды...
Даже сейчас у нее все еще есть надежды…
Это не то, что мне нужно для дела, но, наверное, учитывая мои эмоции в эти два дня, я должен ликовать.
Но это лишь расстраивает меня…
Потому что я этого не заслуживаю. Я не заслуживаю ни ее доверия, ни ее надежд, ни ее ожиданий. Я не заслуживаю такого отношения с ее стороны.
И я чувствую тяжесть в груди.
Вот и все. Первый акт этой жалкой драмы можно считать сыгранным. Я не знаю, как он воспримет все это. Мне плевать. Я смогу найти для него причины всего, что здесь происходило. Он не знал о моих первоначальных планах. Он не знает, чего я пытался добиться. Мы достигли некоторого прогресса в нашем общении, и для него этого должно быть достаточно. Все равно ему не важны детали. Он хочет лишь результатов и оснований для претензий, которые он находит вне зависимости от успешности проекта. Он получил свою долю развлечений на сегодня.
Я не стану ее больше мучать. Она отчаянно сопротивляется прикосновению ко мне, и я просто не могу продолжать в том же духе. Мне придется пойти другим путем. Может быть, тогда ее мнение обо мне вновь изменится.
- Хорошо. Если ты не хочешь прикасаться ко мне, завтра я приведу для тебя солдат.
- Я…
Я резко меняю тему, возвращаю все в профессиональное русло, и она не знает, как реагировать. Но мое спокойствие оказывает на нее умиротворяющее воздействие, в конечном итоге. И она пытается сопротивляться, но делает это гораздо более вяло, чем прежде.
Я спешу ее успокоить, я хочу показать ей, что не считаю это чем-то ужасным, что не для всех прикосновение к ней - смертельная пытка. Я пытаюсь дать ей уверенность, что если все делать с умом, если подходить к этому осознанно, то все будет в порядке.
- Мы будем контролировать это. Дозировать. Менять их, чтобы ты не портила их слишком быстро. Хотя, должен сказать, я буду им завидовать.
Этого недостаточно.
Я хочу побыть с ней наедине, я хочу поговорить с ней без посторонних глаз. Поэтому я без перехода приглашаю ее на ужин.
- Я жду тебя к ужину. Сегодня мы будем ужинать только вдвоем.
- Нет.
- Нет?
- Нет.
Она отказывает мне. Но я снова действую непродуманно. Мое предложение вряд ли можно было бы назвать вопросом, скорее озвучиванием планов на вечер. Мне стоило дать ей выбор, потому что давление лишь вызывает у нее желание сопротивляться. Она как пружина. Чем больше давишь, тем сильнее ответная реакция.
- Очередной бунт на корабле… - Тихо выдыхаю я, понимая, что меня ждет очередная серия словесных выстрелов друг в друга.
Но этого не происходит. Она сразу же объясняет, что движет ею, и меня почти поражает причина ее отказа.
- Не заставляй всех остальных голодать.
Она отказывается не потому что пытается избежать моей компании, не потому, что не хочет ужинать со мной. Она отказывается, потому что боится, что из-за этого остальные останутся голодными. Она помнит, что мы всегда ужинали в общем зале, и никогда наедине, и что в прошлый раз, когда она чуть не отменила ужин, другие люди также могли остаться без еды.
- О, не волнуйся об этом. Публичные ужины не проводятся каждый день.
- Но до этого они были два вечера подряд. - Он лжет мне, я думаю. Так что я пытаюсь вывести его на чистую воду.
Он слабо улыбается.
- Ну да. Это было вне плана. Нам было что праздновать тогда.
- И что же?
- Твой приезд. - Она замирает, смотрит на меня пристально своими большими глазами, и я заставляю себя продолжить. - В обычное время соблюдается четкое расписание, так что никто не останется голодным из-за тебя.
Как только Джульетта узнает, что не станет причиной чьих-либо неудобств, она сразу же успокаивается. И все же я уточняю.
- Тебя это устраивает?
Она лишь кивает, но в ней нет ни капли сомнения или негатива, или сожаления. Она соглашается гораздо легче и быстрее, чем я мог бы ожидать.
- Хорошо.
- Если только ты не лжешь мне?
- Я не лгу тебе.
Она не должна, но она верит мне. Она не против нашей встречи. Несмотря на озвученные мною планы на завтра и сегодняшний довольно грубый разговор, она не испытывает желания возражать. Это странно, необъяснимо. Это так интригующе.
Кажется, эта девушка сводит меня с ума.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Первая книга "Разрушь меня снова"
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
Глава получилась длинная (поэтому ее пришлось подождать) и немного сложная для меня. Надеюсь, я справилась, потому что у меня противоречивые чувства по поводу нее. Следующая тоже обещает быть не короткой, так что, возможно, ее выход так же чуть затянется.