Я играю не по правилам. Я обязан сообщать о своих решениях выше. Отцу. Но это не то, что мне сейчас нужно.
Бригада медиков врывается в помещение, с каталкой, своими инструментами, чемоданчиками. Но видя меня, сидящим за своим письменным столом, они столбенеют.
Я знаю, как это выглядит. Еще четырнадцать часов назад они вытаскивали меня с того света, а сейчас я сижу как ни в чем не бывало, в своем привычном виде, а свет лампы скрывает мою бледность и синяки под глазами.
Я сразу перехожу к делу, без лишних приветствий и любезностей.
- Вы выйдете отсюда через нижний этаж. Никто не должен знать о моем состоянии. Вы понимаете, что вы единственные, от кого могут исходить сведения о состоянии моего здоровья? И если хоть одна душа узнает, что со мной все в полном порядке, вы будете теми, кто понесет ответственность. Это ясно?
- Да, сэр.
- Спускайтесь вниз, садитесь в машину и уезжайте. Приедете через пару часов. Никакой информации ни одной живой душе.
- Да, сэр.
- Идите.
Когда медики уходят, я вижу Делалье с подносом. Очевидно, он хотел бы знать, что происходит, но, как и всегда, не задает никаких лишних вопросов и сразу говорит на отвлеченную тему.
- Сэр, я решил, что если планы изменились…
- Ладно, давай сюда свою еду.
Я думаю, что, возможно, это не такая уж и плохая идея, на самом деле. Мне стоит поесть, чтобы восстановить уровень гемоглобина в крови. Так что я соглашаюсь на предложение Делалье. В конце концов, мне нужна энергия.
Пожилой мужчина оживляется, переставляет тарелки на мой стол. Он сервирует стол на одного, но еды хватило бы на нескольких человек. Он знает, что я немного ем, но… Я снова вздыхаю, кажется, в тысячный раз за этот, еще даже не приближающийся к завершению, день, чувствуя все ту же непреодолимую усталость. Это все последствия ранения. И внезапно четко ощущаемого острого чувства одиночества. Я вырываю эту мысль из потока своего сознания, как сорняк. Раньше это никогда меня не беспокоило, почему же сейчас я позволяю себе…
- Сядь. - Мог голос твердый, и Делалье, как и всегда, смотрит на меня настороженно. - Ты наверняка не ел. Составишь мне компанию.
Это, на самом деле, привычная практика. Время от времени мы принимаем пищу вместе. Дело не в желании общения, просто так я могу не тратить время впустую. Мы успеваем обсудить множество вопросов за эти несколько минут. Моя трапеза никогда не затягивается надолго. Но я не могу позволить себе терять даже эти мгновения.
Так что Делалье берет стул и располагается у стола сбоку от меня, ожидая, когда я начну говорить. Но мне нечего ему сказать. Мы уже все обсудили, и я чувствую себя слишком уставшим, чтобы продолжать говорить о работе.
Молчание становится тягостным, когда он бросает на меня короткие взгляды. И я обвожу глазами стол, в поисках отстраненной темы для разговора.
- Зачем ты снова принес кофе? Это похоже на какую-то твою навязчивую идею.
- Я думаю, что вы можете передумать и захотеть попробовать, сэр.
Я хмыкаю. - С чего бы мне это делать?
Хотя у меня нет предубеждений, я считаю что-то вроде кофе – излишеством. Он едва ли является жизненно необходимым, питательным или полезным продуктом. В нашем мире важно концентрироваться только на действительно необходимых вещах, и подобным продуктам всегда можно найти гораздо более ценную замену. Хотя не все с этим согласны, поэтому кофе по-прежнему доступен узкому кругу высокопоставленных лиц.
- Ох, сэр. У кофе довольно приятный вкус. К тому же, он может придать вам бодрости. Я подумал, что сейчас вы нуждаетесь в этом больше, чем когда-либо.
Я поднимаю на него глаза, и он улыбается своей странной, дрожащей улыбкой. И я не совсем уверен, но мне кажется, он просто пошутил. Иначе его ремарку, учитывая мое состояние, сложно назвать уместной.
В любом случае, я не разделяю его веселья. У меня совершенно нет сил на то, чтобы оценивать его остроумие.
- Я вполне способен держать глаза открытыми. Только идиот будет полагаться на энергию боба или листа, чтобы бодрствовать в течение дня.
Мне не нужно смотреть на него, чтобы почувствовать, как мои слова заставляют его смутиться, расстроиться, почувствовать неловкость. Меня всегда поражает, что в этом человеке даже не пытается вспыхивать гнев, раздражение, которые бы он подавлял, но рано или поздно выплеснул бы наружу. Нет. Он смиренно принимает любую несправедливость и даже не пытается отстаивать свою позицию.
Он отодвигает чашку, в которую только что налил кофе для себя.
В одном этом действии есть что-то такое, от чего мне становится не по себе. В этом есть что-то отвратительно жалкое. Мне почти жаль его, но из-за этого я чувствую лишь раздражение, потому что рядом со мной сидит мужчина, который намного старше меня, здоровый, занимающий довольно высокую должность. И все же он ведет себя почти как обиженный ребенок.
На мгновение я задумываюсь, чувствует ли нечто подобное мой отец. Нет, сейчас определенно нет, он никого не жалеет. Но раньше. Начиналось ли его разложение вот с таких простых мыслей, в которых угадывается гибель человечности. Думая вот так, я ставлю себя выше своего лейтенанта, я не принимаю, что люди могут быть разными. Но даже рассуждая так, я не начинаю испытывать других эмоций. Это, проскальзывающее в мое сознание презрение, никуда не исчезает. И я зачем-то пытаюсь донести что-то до человека, которого уже вряд ли возможно изменить.
- Мое мнение еще не означает истину. Ты можешь поступать так, как считаешь нужным. И если у тебя есть логичные и веские аргументы, почему бы их не озвучить? Даже если я не согласен, я бы выслушал тебя.
Он молчит пару секунд. - Да, сэр.
Хотя старик и не пытается убеждать меня, он все же тянется к своему кофе и это вызывает у меня невольную улыбку. Будто я смог подтолкнуть кого-то к борьбе за свои права и убеждения.
Сам же я не могу заставить себя притронуться к еде. Меня тошнит лишь от одного ее вида, от запаха. Я ограничиваюсь лишь ромашковым чаем, вливая его в себя, словно какое-то омерзительное лекарство. Кусочек хлеба, который я отломил, так никогда и не достигает моего рта, пока мои мысли совершают кругосветное путешествие, останавливаясь на персоне возле меня.
Делалье.
Я не думаю, что когда-то был с ним жесток или несправедлив, по крайней мере, на мой взгляд. И я даже не знаю, чего именно он так опасается, находясь рядом со мной. Может, он считает, что до сих пор у меня просто не было веских причин быть им недовольным, и лишь поэтому ему удавалось избегать моего гнева. Я никогда не спрашивал его и не думаю, что он когда-нибудь ответил бы мне честно.
В то же время я не могу назвать его трусом. Этот человек – моя правая рука. Он выполняет многие сложные, ответственные и грязные поручения. Ему приходится проявлять жесткость в общение с солдатами и гражданскими. Я знаю это наверняка, потому что без этого нам обоим было бы гораздо сложнее выжить. И мне кажется, что это почтительное отношение, почти раболепство в нем проявляется только по отношению к тем, кого он считает более могущественным, чем он сам.
Оглядываясь назад, я думаю, что его отношение ко мне менялось постепенно. Я не могу точно сказать, когда в нем появился этот страх. Кажется, он прорастал постепенно, становясь все сильнее с каждым днем. И я не уверен, был ли я сам тому причиной. Возможно, я просто не замечаю чего-то в себе, что видно окружающим. Но я знаю Делалье с детства, так что и он знает меня другим. Не регентом сектора и не главнокомандующим, а просто мальчиком, который был заперт согласно условиям и желаниям своего отца, без права на свободу, выбор или собственное мнение. Это даже забавно, как мало на самом деле что-либо изменилось.
Делалье примерно на сорок пять лет старше меня. Он постоянно бывал в нашем доме, когда я был ребенком, присутствовал почти на всех собраниях, которые проходили в нашей гостиной в годы, предшествовавшие захвату власти Восстановлением. Когда это произошло, он с самого начала был назначен в этот сектор вместе со мной в качестве моего лейтенанта.
Он всегда был рядом с властью, всегда входил в круг избранных. Вот только люди, которые присутствовали на тех встречах, в которых мне никогда не разрешалось участвовать, сейчас правят этим миром. Даже я сам являюсь одним из тех, кто отдает приказы и принимает решения. А он все так же по-прежнему остается подчиненным, вздрагивающим при каждом повышении голоса или чуть более резкой фразе тех, кто стоит выше него.
Но дело не только в страхе, я уверен в этом. Ему так комфортно, это его вполне устраивает, и он не желает большего. Не могу сказать, что не понимаю его. Власть давит на плечи тяжелым грузом. Однако, когда я предложил ему более спокойную должность без потери в доходах, он отказался и от нее тоже. Я ценю эту его верность, но его преданность меня нервирует.
Я множество раз проверял его, но информация никогда не выходила наружу и, что самое главное, не доходила до моего отца. Так что это очевидно, что Делалье находится рядом не для того, чтобы шпионить и доносить на меня. По крайней мере, это никогда еще не было использовано против меня до этого момента. Но я знаю, что даже с учетом этого, мне не следует ему доверять. И все же, я доверяю.
Я неосмотрительно позволяю себе эту слабость, потому что Делалье - единственный человек в моем окружении, общение с которым приближено к нормальному повседневному человеческому общению, а не только к переговорам. Я держу дистанцию со своими солдатами не только потому что большинство из них ужасные люди, которые предпочли бы увидеть мою смерть и занять мое место. Даже если бы среди них нашелся кто-то порядочный, наше положение требует соблюдения строгой субординации.
Что касается других представителей власти, находящихся на одном уровне со мной, наше общение носит абсолютно формальный характер. Отец не приветствует дружеские контакты среди руководителей секторов. Причина проста – если люди начнут дружить, рано или поздно они объединятся в коалиции и выступят против него самого. Это не то, что ему нужно, особенно если учитывать, что сам он является фигурой, действующей скрытно. Он общается с каждым из своих подчиненных, конечно, но сохраняет дистанцию, чтобы каждый знал свое место.
Не скажу, что я жажду общаться с ними больше, чем это необходимо. Все эти люди заняли свои позиции из желания служить Восстановлению, из-за стремления к власти. Они поддерживают всю эту систему и согласны с ее положениями. Я же презираю и ненавижу все это. И этих людей тоже.
Я оказался в подвешенном состоянии. Я не могу выбрать круг своего общения сам, и у меня не может быть нормальных отношений с теми, кто был выбран для меня другими. Так было всю мою жизнь. С самого детства я не знал, что такое простое общение, что такое дружба. Я обречен на одинокое существование, просто потому, что не имею ни права, ни возможности на что-то другое.
Меня это устраивает. Я привык к этому. Это не тяготит меня, на самом деле. Я чувствую себя спокойнее, не подпуская никого слишком близко. Так безопаснее. Делалье - единственный из всех, кто выбивается из этого шаблона. Он знает обо мне гораздо больше других, он допущен к моим планам и схемам, он видит меня таким, каким меня никто больше не видит. Это не делает нас близкими людьми или друзьями, но позволяет мне опустить с ним гораздо больше барьеров, чем с кем-либо другим.
За одним лишь исключением.
В моей жизни был человек, который не боялся смотреть мне прямо в глаза. Человек, который не боялся демонстрировать мне свои истинные эмоции, будь то гнев или презрение, или ярость, или радость, умиротворение, может даже счастье. Единственный, кем не двигало ни стремление манипулировать, ни желание использовать или подлизаться. Единственный, кто осмеливался бросить мне вызов, повысить на меня голос…
Я тоже раскрывался с нею… Мне казалось, что только я становился хотя бы немного похожим на истинного себя…
Я чувствую сильную боль в левом боку, где-то в области сердца.
Кажется, болеутоляющее перестало действовать в полную силу.
Но я знаю, что не имеет смысла принимать больше. Это может привести лишь к передозировке. От этой боли мне нужно гораздо более сильное лекарство.
Я зажмуриваюсь и встаю из-за стола. Эта трапеза слишком затянулась.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Первая книга "Разрушь меня снова"
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
В этой главе в оригинале говорится, что Делалье был назначен в сектор Андерсоном. Цитата: "Первоначально он был назначен в этот сектор моим отцом, и с тех пор ему было приказано оставаться здесь до тех пор, пока он больше не сможет". Но потом говорится, что Андерсон и Делалье были здесь вместе, но Андерсон пошел вверх по карьерной лестнице. Я уже упоминала об этом раньше, что мне не нравится как был изменен сюжет, но я остановлюсь на этой теме позже.
Уорнер говорит, что сам создал образ тирана, но я не думаю, что, во-первых, он бы этого хотел, а во-вторых, что кто-то позволил бы ему решать самому, какой образ он хочет создать. Это явно была политика Восстановления в целом. К тому же, странно читать, что у него вообще не было другого общения. Даже если не брать во внимание последующий сюжет с детьми Супримов, ему бы все равно приходилось общаться с кем-то, кроме солдат. Даже если это были бы подчиненные. Иначе Уорнер кажется не регентом сектора, а просто генералом армии. Хотя даже в этом случае это кажется бредовым. В случае с Уорнером, он, как минимум, вел бы переговоры с регентами других секторов и другими чиновниками.
Я знаю, что в книге Уорнер не употреблял кофеин, поэтому он говорит, что не пьет ни кофе, ни чай. Но я ясно могу себе представить, как Уорнер пьет различные травяные чаи. И хотя не все они содержат кофеин, все же мы называем это просто чаем, а не отваром или как-то еще, поэтому я немного изменила его предпочтения. Но даже без этого, я думаю, что за предпочтениями Уорнера должно стоять нечто большее, чем исключительно забота о своем здоровье. Его не слишком-то баловали, зато он всегда ко всему подходит рационально. Так что я нашла для него немного другую мотивацию избегать употребления кофе.