Мысленные заметки Уорнера. День 24
Я не была особенно уверена на счет этой главы, когда писала ее, да и сейчас мало что изменилось. У меня были сомнения, что это немного чересчур, но на главу никто в итоге не жаловался, наоборот, многим даже захотелось узнать больше, поэтому я оставила ее как есть, но мне все равно интересно мнение по поводу нее. Иногда у меня столько мыслей, что я немного теряю направление, так что я всегда не против, если вы скажете, что стоит убрать лишнее, часто это действительно необходимо. Впрочем, давайте начинать эту мрачную для Уорнера главу.
Спектакль окончен, но занавес все еще не опущен, и актеры все еще находятся на сцене, которую так и не смогут надолго покинуть сегодня. Меньшее, что я могу сделать - это увести ее в ее комнату. Так что я иду к Джульетте, беру ее за плечо и веду к выходу.
Какая разительная разница с тем, как мы входили сюда. И все же эта девочка не перестает меня удивлять. Она восприняла это гораздо лучше, чем могла бы в ее ситуации и положении. Ее не стошнило, хотя очевидно, что ей действительно плохо, она не упала в обморок и не вскрикнула. Я видел взрослых мужчин, реагирующих гораздо более остро и эмоционально, чем она.
Вместо того, чтобы впасть в панику, она начинает зубоскалить, сопротивляться, она даже позволяет себе схватить меня за рубашку. Это понятная реакция. Даже если она решила считать меня монстром, одно дело - знать это, а другое дело - видеть это воочию. Это совсем не одно и то же.
Но все же она сохраняет способность мыслить рационально Она сохраняет приемлемый уровень самообладания. Она бесподобна.
Я не пытаюсь объяснять ей что-то или оправдываться. Потому что в этом нет смысла. Я все равно не смогу подобрать правильные слова сейчас.
Я делал это уже множество раз, но это все равно никогда не бывает просто. И все, что я могу - это притворяться, что все это мне совершенно безразлично. Иначе я просто свихнусь. Но такова доля хищника: никто не посочувствует, что ему пришлось долго бежать за добычей, или что добыча оказалась слишком тощей. Это противоестественно ожидать понимания или сочувствия, когда находишься на вершине пищевой цепочки. По крайней мере, близко к ее вершине.
Так что я просто позволяю ее резким словам колоть меня, я позволяю ее рукам толкнуть меня к двери. Я не должен был этого делать. Мне стоило предотвратить это еще до того, как она начала совершать движение, но где-то в глубине души я знаю, что заслуживаю быть наказанным. Я даже хочу быть наказанным. Я спохватываюсь через долю секунды. Здесь, в этой точке, нет камер, но я еще не могу раскрыть перед ней карты, и когда мы войдем в дверь и пойдем по коридорам, ничто не должно выглядеть подозрительным. Так что я должен реагировать.
Я сам не знаю, что я пытаюсь сделать. Подчинить ее? Напугать ее? Разозлить ее? Успокоить ее? Добиться ее понимания?
Я решаю, что не хочу ничего из этого. Пока я прижимаю ее к двери, я знаю, что хочу совершенно другого.
Я хочу научить ее. Я должен быть тем, кто покажет ей: ты можешь злиться, ты можешь сопротивляться, ты можешь прятаться. Но ты не сможешь победить, если будешь бросаться на того, кто сильнее и опаснее тебя, с голыми обвинениями. И мир не станет лучшим местом, если ты просто вежливо попросишь об этом. Если вокруг тебя слишком темно, нужно включить свет, а не закрыть глаза. И я вдруг чувствую острый прилив раздражения из-за того, что можно не понимать такую простую истину.
Весь оставшийся путь мы молчим, оба не настроенные разговаривать. Да и коридор в любом случае не лучшее для этого место. Лишь оказавшись в ее комнате, я произношу фразы по шаблону, намереваясь как можно быстрее покинуть это место. Ей нужно поспать и отдохнуть. И мне нужно наконец-то восстановить свое пошатнувшееся самообладание.
Я не успеваю сделать даже шаг в сторону двери. Джульетта спрашивает меня о Кенте. После того как я убил человека у нее на глазах, первое, что ее интересует, в порядке ли Кент. Она заботится о нем, это очевидно. Но также она стремится вернуть стабильность, покачнувшуюся из-за моего выстрела.
Однако то, что внезапно задевает меня - это ее уверенность, что я убил Кента. Предположение, которое она так бесцеремонно бросает мне в лицо. Я сам не знаю, почему так остро реагирую. Это вполне логичное предположение. Но все же я злюсь. И когда она вдруг начинает вести себя не как напуганная девочка, а как мое отражение в зеркале, когда она вдруг позволяет себе забыть о своем страхе и начинает кипеть от ненависти, я теряю контроль над собой окончательно. Я говорю вещи, которые совершенно не планировал ей говорить. Потому что это меня раздражает. Она меня раздражает, просто бесит. Она играет роль святой невинности, хотя очень далека от этого, и я не колеблюсь, напомнить ей об этом, напомнить ей о ее деяниях.
Я хотел бы сказать, что пытаюсь уязвить ее, но на самом деле я думаю, что просто ищу оправдания для себя в ее глазах. Я словно пытаюсь снять с себя обвинение, сказать, что убийство – это не всегда то, чего ты желаешь, но это то, что происходит. И раз я не могу сказать ей правду о моих причинах, я оставляю это на суд ее прыткого и дотошного ума. Мне кажется, что в глубине души я надеюсь, что она поймет, что она захочет понять. И это странное желание, но оно очень сильное. Потому что на самом деле я слабак. Она гораздо сильнее меня, и мне хочется заслужить ее уважение, мне хочется, чтобы она поняла, что мы не враги, что мы могли бы идти бок о бок и действовать в общих интересах. Мне хочется, чтобы она хотела видеть меня своим союзником. Потому что она и ее сильный дух восхищают меня.
И меня так сильно бесит, что она этого не понимает, что она считает себя больной. Я так хочу, чтобы она увидела со стороны, насколько она великолепна, как восхитительно она справляется с такой непростой ситуацией. Она так смела, так величественна. С этими горящими глазами и бушующим негодованием. Она даже не боится меня прямо сейчас. Я убил человека, а она меня даже не боится. Но она не понимает всего этого. Она выбирает быть слепой и глухой. Ей не позволяли это понять, и она даже не пытается осознать, насколько она на самом деле могущественна.
Господи, я так зол на нее за это. Я почти ненавижу ее за это сейчас.
Этот спор ни к чему нас не приводит, и я вылетаю за дверь, сжимая кулаки. Солдаты стоят, не поворачивая голов, но, конечно, замечают мой чуть более резкий, чем обычно, шаг. Мне приходится сделать несколько глубоких вздохов, чтобы выровнять свое дыхание.
Проклятье.
Что за день сегодня такой? Мне хочется приложить руку ко лбу, но я не могу позволить себе даже этого. И мне приходится сдерживать желание выхватить пистолет и выстрелить сначала в камеру, а потом в головы солдат, охраняющих ее дверь.
Устроить скандал, поссориться с ней, накричать на нее. Да, это лучший вариант действий после убийства человека на ее глазах. И я мысленно пытаюсь повторить весь наш диалог, чтобы понять, не сказал ли я что-то лишнее, выбивающееся из моей легенды для отца, в порыве гнева. Но я понимаю, что нет. Ничего такого, что я не смог бы объяснить или оправдать. Ничего из того, что я не говорил ей раньше. Моя тактика: говорить ей больше правды, объясняя все отцу ложными причинами, приносит свои плоды.
Я чувствую, что мне нужно отвлечься, мне нужно выпустить пар. Тир, бокс, бег, холодный душ. Вот что мне сейчас нужно. Именно в такой последовательности. Сейчас не время для этого. Мне еще нужно закончить с делом Флетчера. Так что мой отдых откладывается на более позднее время.
Но она… Она заслужила передышку, эмоциональную разрядку. И поскольку я пока не могу дать ей больше свободы, я воспользуюсь единственным доступным мне на данный момент средством. Кент. Она наверняка снова будет сидеть в ванной, и это повод якобы проверить, в порядке ли она. Это имеет смысл после того, что произошло. Также как и логично, что у меня нет времени, а может, и особого желания, заниматься этим лично. Возложить эту обязанность на моего личного охранника, который уже делал это раньше - прекрасно вписывается во все теории и легенды.
У этого есть и более эгоистичная подоплека. Мне нужно, чтобы она узнала, что я не солгал ей, что Кент жив, что у нее все еще есть ее спокойная бухта. Человек из прошлого, который не испытывает к ней отвращения. Я дам им время и возможность для разговора. Я не стану вмешиваться. Только не сегодня.
После всех своих дел, после принятия решения о будущем семьи Флетчера, вместо стрельбы и бега я сижу в темном кабинете, с завешанными плотными портьерами окнами. Единственный источник света – большой экран с такой же мрачной картинкой, как и пространство вокруг меня. Мои глаза блуждают между наполовину опустевшим графином и бокалом, заполненным янтарной жидкостью, пока я выслушиваю полупьяные бредни человека, которого ненавижу больше всех на свете.
Так мне и надо. Я заслужил это сегодня.
Очередная порция отправляется мне в рот, как только мне удается поднести напиток к губам слегка качающейся рукой. Голова болтается в такт руке, пока глаза упорно мечтают закрыться.
Конечно же, ему понадобился отчет. И он, конечно же, остался доволен. Он любит подобные кровавые пиршества, приправленные страхом неокрепших умов. Он обожает это. И он счастлив, что сумел застать меня врасплох, загнать в угол. Он предложил отпраздновать столь успешное завершение этого прекрасного дня, и я согласился. Я решаю послать все к черту. Меня уже слишком глубоко затянуло в эту темную бездну сегодня, падать дальше больше некуда. Я убил человека. Я напугал Джульетту, потому что неправильно ее понял. Я заставил ее смотреть, как лишаю человека жизни. Я накричал на нее вместо того, чтобы просто дать ей отойти от шока. Бесконечная череда моих просчетов и ошибок.
Лежа на дне можно ожидать лишь того, что что-то раздавит тебя сверху. Я не возражаю. Сегодня определенно нет.
Я наливаю себе еще.
- Знаешь, возможно, ты был не так уж и неправ. Она действительно наводит на них ужас. И ее спокойная реакция впечатлила меня. Но мне нужно большее, мне нужно видеть ее полную боевую мощь.
Я поднимаю глаза, моргаю пару раз, пытаюсь сфокусировать взгляд. Поджимаю губы.
- Еще слишком рано. - Слова тянутся, словно конфета, прилипшая к зубам, и я слегка встряхиваю головой, пытаясь избавиться от желания заснуть. Он звучит гораздо бодрее меня, хотя выпил гораздо больше.
- Разве медики с ней не закончили? И она даже не упала в обморок. Совсем не похожа на ослабевшую. Так что перестань жалеть ее, начинай действовать. Нам нужны результаты.
- Да…, пожалуй. - Я даже не хочу думать, могу ли я сделать все еще хуже, чем сейчас.
- У тебя уже есть план? - Спрашивает он, отправляя в рот кусочек сыра.
- Что?
- План. Ты отказался предоставить мне свой пошаговый план.
Я снова киваю, моя голова такая тяжелая, что кажется, будто кивки – это именно то, для чего она создана. - Мгм… У меня есть план. И я по-прежнему настаиваю на том, чтобы…
- Ты так похож на свою мать… - Фыркает он, сверкая зубами.
Я замираю. Стреляю в него взглядом.
- Ты слишком много выпил.
- О да. Так и есть. Сегодня годовщина. Первый раз, когда я ее… ну, ты понимаешь...
Я закрываю глаза, снова качаю головой.
- Поцеловал, ты, идиот. Знаешь, у меня ведь тоже был план. Но она все разрушила. Была такой же бесконечно упрямой, как и ты. И такой правильной. Ты знаешь, что она позволила мне себя поцеловать только через полгода отношений? И это с учетом того, что я ухаживал за ней и не скрывал своих намерений с первого дня.
- Может быть, ей не стоило тебе уступать… - Шепчу я.
- Что? Что ты говоришь? Опять бросаешь в меня какую-то колкость. Как обычно. Вот она, твоя благодарность отцу за все, что он для тебя делает. - Он жует, думает пару мгновений. - Неееет. Она была от меня без ума. Влюбилась в меня по уши. Просто ее семья так ее воспитывала. Все по правилам… Под юбку к ней я смог залезть только после свадьбы… Но ты же мужчина, ты меня понимаешь… Это интригует, но только поначалу. А потом… - Он издает цокающий звук, втягивая воздух через зубы, - Это становится скучно и однообразно…
- Поэтому ты искал веселья на стороне? - Спрашиваю я равнодушно, вращая бокал с жидкостью.
- Нет. Нет. Не в начале. Я ведь надеялся сделать ее лучше. Я хотел, чтобы она была достойной меня, понимаешь… Она противилась. Она так сильно противилась. Разве это не идиотизм? Когда кто-то пытается сделать тебя лучше, разве с этим стоит бороться?
Он смотрит на меня многозначительно, но я никак не комментирую его слова.
- Ее нравственность быстро превратилась из достоинства в бремя. Я помню, как купил ей платье. Дорогущее. Европейский бренд. С вырезом вот досюда. - Он указывает куда-то в район своего пупка. - Как она смущалась. Сказала, что никогда такое не наденет. Тем более ярко-красное. Она так никуда в нем и не ходила. Хотя я надеялся появиться с ней в каком-нибудь дорогом ресторане, показать свою красавицу-жену друзьям… Куда там… Я лишь раз уговорил ее надеть его дома. Только для меня. Чтобы больше никто не видел… Она была такой же красной, как это чертово платье. Так смущалась. Говорила, что чувствует себя в нем неловко. Знаешь, что я сделал?
Я знаю, но не отвечаю, давая ему возможность говорить самому.
- Я сказал ей, что она гораздо важнее какого-то там дурацкого платья. Что я буду совсем не против увидеть ее голой вместо этого, раз оно ей не нравится. И я просто разорвал его. Почти оторвал юбку. Потому что мне не было жаль потраченных денег. Если она не хочет его носить… К черту платье, правильно? Она плакала… Была такой красной… Плакала… Из-за платья, конечно…. Ей было его так жаль… - Он достает сигарету, закуривает. - Оно было дорогое. Хотя она и не собиралась его носить, оно ей понравилось...Я знаю… Ей понравилось, как я смотрел на нее, как меня заводил ее вызывающий вид. Им всем нравится, когда их желают… Они не всегда признаются в этом или уступают, но на самом деле они наслаждаются этим…
Я чувствую, как ко мне подкатывает тошнота. Ненависть снова начинает затуманивать мой разум. Я тяну время, наливая себе еще жидкости из графина. Мне нужно сконцентрироваться на его словах, вернуться к сути сказанного. Мысленно обходя стороной тот факт, что он, в очередной раз, рассказывает мне, как изнасиловал мою маму. Он каждый раз так смакует это. Наслаждается. Как своей победой. Каждый чертов раз, когда сильно напьется. Он размахивает бокалом в руке, из которого выплескивается янтарная жидкость, когда он с энтузиазмом рассказывает мне, как моя мать хотела его, как скулила и хныкала под ним, безусловно, от желания, а он наслаждался этим, потому что ему наконец-то удалось вызвать в ней эмоции, страсть…
В его версии все было именно так. Бурная ночь двух влюбленных супругов и небольшие переживания из-за испорченного наряда, от которого заботливый муж благородно решил избавиться. Я знаю другую правду. Он был пьян и зол на нее. Так что он разорвал на ней одежду, просто потому, что она ей не понравилась. Его мнимая забота на самом деле была ультиматумом. Он пытался унизить ее. Ходи голой, если тебе это не нравится. И конечно, она не переживала из-за платья, она боялась его в тот момент. А потом она плакала, и опять же вовсе не из-за платья, а потому что ей было страшно, а он лишь перегнул ее через спинку кресла, почти оторвал юбку и от ее криков действовал лишь жестче и активнее. Потому что ей было больно, она была в ужасе, но чужие страдания его лишь заводят. В его мире страсть и желание выглядят именно так.
Все это уже не шокирует меня, больше нет.
Я заставляю себя сосредоточиться на других его словах, которые я собираю по крупицам. Я мог бы просто отключиться и не слушать всю эту мерзость. Но он выдает себя лишь вот в такие моменты, когда его хвастовство застилает его разум.
Он не раз повторял, что пытался сделать ее лучше. Переделать ее под себя. Но она не оправдала его ожиданий. И я никак не пойму, что это означает. Что он на самом деле имеет ввиду. Поначалу я думал, что речь идет исключительно о психологических аспектах, привычках, вкусах… Но со временем я начал ощущать, что за этим скрывается что-то еще, что-то более крупное и значимое. И по какой-то причине мне кажется, это имеет какое-то отношение к ее болезни. Это абсурдно, конечно, и в то же время… У меня есть все основания предполагать это.
- Знаешь. Она никогда меня не ценила и не уважала. Вообще никогда. Не дорожила тем бриллиантом, который держала в руках. Такая дура... Все было неплохо первые несколько лет. Но потом, когда я начал добиваться успеха… Ей это не нравилось. Она хотела, чтобы ее выдающийся муж сидел возле ее юбки. Ей не нравились мои друзья. Понимаешь? Ты можешь себе представить, что твоей женщине не нравится, что ты приходишь выпивать с друзьями домой? Не идешь к другой женщине, нет. Идешь к ней. Ей этого было недостаточно.
Ей не нравилось, что я хотел всерьез заняться политикой. Не нравилось, что я хотел сделать мир лучше. Для нее. Для ее сына. И для моего тоже… Ты как она. Ты только берешь, но не ценишь этого. Ты мог бы сейчас горбиться на какой-нибудь фабрике, в собственном д*рьме и моче. Не хорохориться и делать равнодушный вид, глядя на своего отца, как на грязь под ногтями. Одежда, прическа. Такой денди. Приватные покои, личная охрана, свежая еда, теплая вода. У тебя могло не быть ничего этого. Я дал тебе все это… Но ты пошел в нее. Копия своей матери
Я ведь пытался. Хотел вырастить из тебя мужика, но ее влияние…
- Так ты воспитывал не только меня, но и ее? - Спрашиваю я, возвращая его к интересующей меня теме.
- Так и было. Да. С*чка сопротивлялась. Знаешь, я предпочел бы, чтобы она тр*халась с кем-нибудь из моих друзей у меня за спиной. Так в ней хотя бы было бы больше жизни. А у меня хотя бы был бы повод ее избить. Но нет... Я пытался приучить ее к дорогим ресторанам, украшениям. Ей ничего из этого было не нужно. Слабохарактерная. Жалкая. Серая. Знаешь, до чего дошло? Она не подпускала меня к себе, если я был нетрезв. Ей не нравилось, каким я тогда был. Что это вообще? Сначала она просто находила отговорки, эти типичные женские, про головные боли или что-то еще. А когда родился ты, говорила, что должна побыть с малышом. Помню, как однажды…
Я достигаю своего предела. У всех есть свои пределы, и, кажется, я израсходовал свой суточный лимит.
- Хватит! - Мой голос звучит слишком резко, и я продолжаю уже несколько спокойнее. Мои нервы сегодня сведут меня с ума. - Хватит воспоминаний на сегодня, отец...
Его злая ухмылка прорезает меня.
- Что? Не хочешь знать, как я тр*хал твою мать, пока ты орал в своей колыбельки как безумный? Я тебя тогда чуть не пристрелил. Может и стоило, а? Помню, что уже даже достал пистолет… Но, спойлер, ей понравилось. На самом деле ей нравилось. Она даже молила меня не останавливаться. Не отвлекаться ни на что, кроме нее.
Он пьет, морщит лицо, смотрит в сторону. Я так крепко сжимаю бокал в руке, что боюсь, что его толстые стенки просто лопнут в моей ладони. Все мое тело слегка дрожит. Тишина становится мучительной, но я не рискую прервать этот разговор. Он может сказать что-то еще. Как бы мне ни было больно все это слышать, у меня нет другого источника информации.
- Знаешь. Твоя кукла. Будь с ней пожестче. Им это нравится. Даже когда они притворяются, что это не так. Они лишь набивают себе цену. Твоя мать быстро бы сбежала от меня, если бы я не был напористым, если бы я был просто каким-нибудь невзрачным клерком. Им всем ничего не нужно, когда они живут в красивых домах и спят на мягких постелях. Думаешь, она предпочла бы что-то другое? Рай в шалаше, вечная любовь - не больше, чем сказки. Они просто используют тебя, а когда взять больше нечего, выбрасывают. Она наслаждалась жизнью, ценила, что рядом с ней сильный и решительный мужчина, а не слабак. Ты ведь должен помнить, как часто она улыбалась. Целовала меня, когда я возвращался домой. Как она первой проявляла внимание...
Он не лжет. Хотя я был еще ребенком в то время, я помню, что мы действительно не всегда жили в кошмаре, скорее, мы жили от одного ужаса до другого. Но в промежутках между этим, мы были похожи на обычную семью. Это был фасад, за который никто даже не думал заглядывать, даже мы сами, наверное. Мы принимали все на веру, воспринимали все как норму…
Тем временем он продолжает свой монолог.
- У нас было множество счастливых моментов… Да… Все могло бы измениться к лучшему, если бы она только…
Я хватаюсь за это, как за соломинку.
- Если бы она только что?
- Ай, неважно. Какая теперь разница?
Мне приходится делать вид, что я не проявляю особого интереса, так как это может его спугнуть.
- Ну, раз ты об этом вспоминаешь спустя столько лет, это, должно быть, важно для тебя.
Он не отвечает. Молчит несколько минут.
- Выпей со мной.
Я киваю и в очередной раз наполняю свой бокал янтарной жидкостью из графина. Выпиваю ее в два глотка. Напитка осталось уже на донышке, и он смотрит на меня с гордостью, ухмыляется.
Ему нравится, когда мы вот так выпиваем. Он считает это единением. Посиделки отца и сына.
- Помянем. - Слышу я от него и меня передергивает.
- Она еще жива. - Цежу я сквозь стиснутые зубы, но мой язык заплетается, и я едва могу держать глаза открытыми.
- К черту это. Все равно, что труп. К трупу и то больше шансов пристроиться.
Он мерзко смеется, так, как умеет только он. Словно захлебывается гноем, скопившимся в его душе.
- Иди в кровать, сынок. Ты совсем не умеешь пить. Но мы с тобой… мы с тобой еще наделаем шума. Эти ублюдки… Мы выбьем из них всю дурь. Они будут знать, что значит иди против нас. И твоя девчонка… Да… Может она чего-то и стоит. Не будь с ней мягким, просто… Но… ты разберешься, да? Отец ведь может на тебя положиться? Ты, конечно, никчемный, но даже у тебя порой бывают неплохие идеи… И мне нужно увидеть ее силу, ее способности. Так что… Ай, ладно, потом об этом. Иди спать. Ты уже едва способен смотреть на меня.
- Да... Тебе уже тоже пора.
- Неее, не… у твоего папы еще есть другие планы. Но детки должны сходить на горшок и лечь спать.
Я наконец-то больше не вижу его лицо. Беру графин и бокал со стола, пошатываясь и спотыкаясь медленно возвращаюсь в свою спальню. Я отправил солдат из этого коридора отдохнуть на несколько часов, но все же борюсь за ровную походку.
Оставшись один, без внимания всевидящих камер, я сразу же быстрым, устойчивым шагом направляюсь в ванную и выплескиваю остатки напитка в раковину. Вернувшись в кабинет, я достаю виски и заново наполняю графин. Наливаю немного в бокал, вращаю жидкость и выливаю ее обратно в графин. Завтра Делалье вернет графин на место в мой конференц-зал.
Я чувствую, как меня мутит, не только от гнусных разговоров моего отца, но и от всего выпитого за этот вечер чая. У меня вяжет во рту, и я иду умыться и почистить зубы, чтобы избавиться от этого ощущения.
Удивительно, но, кажется, будучи в пьяном угаре, он действительно верит, что я так же пьян, как и он. Или, может, я просто так устал, морально и физически, что мое состояние действительно близко к состоянию алкогольного опьянения.
Мне приходится играть по его правилам. По многим причинам. И одна из них: я должен обезопасить ее. Кроме того, я должен знать, что именно он с ней сделал. Потому что я не смогу ей помочь, если не пойму, как ее нынешнее состояние связано с ним. И я сделаю все, что угодно, я готов пройти через ад, туда и обратно, чтобы это выяснить.
У меня неспокойно на душе. Я уже и думать забыл о любых личных планах или отдыхе. Я даже отказываю себе в душе. Вместо этого я надеваю пиджак и отправляюсь в единственное место, где, как я чувствую, я должен быть этой ночью.
1 глава | предыдущая глава | следующая глава
Первая книга "Разрушь меня снова"
Заметки к главе для тех, кто знаком с оригинальной серией книг (могут содержать спойлеры)
Я уже писала об этом раньше, но мне кажется, что в книгах Андерсон был слишком нераскрытым персонажем. Я имею в виду, что он же настоящий психопат, который не чувствует угрызений совести, издеваясь над собственными детьми. Мне не хватало мрачности в его образе, истинных причин, чтобы можно было понимать Уорнера и его ненависть к Андерсону.
Немного о ходе моих мыслей. Андерсон определенно всегда считал себя центром вселенной, он жестокий человек, он знает, что для него не существует правил. Он много пьет. Я уверена, что все это делало его довольно грязным (как и почти всех людей в большой политике, давайте будем честны). Но это не могло начаться внезапно. Когда Джульетта знакомится с их семьей, они кажутся ей нормальными. Но я не верю, что на самом деле все так и было. Мама Аарона защищала его от мужа, а значит она не одобряла его методов воспитания. Но она и не пыталась уйти от него, а значит, она знала, что по какой-то причине не может этого сделать, что это слишком опасно. Если вы дадите добро, то я включу историю Лейлы в более поздние диалоги Аарона и Джульетты. Но если вам это кажется ненужным, я напишу об этом где-нибудь в заметках. Но если говорить кратко, я думаю, что все это развивалось постепенно, пока не переросло в настоящую трагедию.
Об их разговоре. Я уверена, что Андерсон бы играл на нервах Уорнера. Конечно, Аарон думал, что отец выдает себя, но на самом деле, актер из него не хуже, чем из сына.
Знаете, я убеждена, что убийство человека - это большое дело. Это откладывает отпечаток. А Уорнер еще молод, и все же убийства не являлись его основной работой. Мне хочется верить, что он еще не стал абсолютно циничным и равнодушным. Так что мне хотелось показать, что он тоже не так легко справляется с подобными вещами. Просто это проявляется по-другому.
Я долго думала, стоит ли раскрывать вам маленький секрет Уорнера (его обман с графином), но решила не оставлять этот вопрос подвешенным аж до Зажги меня.
Извините, эти заметки получились немного сумбурными, да.
П.С. я писала эти комментарии, естественно, вместе с главой, до ее публикации. И очень многие проявили интерес к истории Лейлы, дав добро на развитие этой темы. Мне и самой интересно чуть углубиться в эту тему позже, во-первых дав Уорнетт то, чего мне в них так не хватало у Тахиры - разговоров по душам, а во-вторых, показав, что Уорнер действительно рыл носом землю, чтобы выяснить как можно больше о маме и ее состоянии. И думаю это логично, что вся эта история очень сильно на него повлияла и оставила значительный след в его душе. Зная о поступках отца он будет больше и больше сравнивать себя с ним, боясь пойти тем же путем в конечном итоге.
С учетом всех рассуждений об Андерсоне, я думаю здесь стали более заметны его попытки провокации. Если он хотел обострить конфликт, то он пытался бы толкать сына за грань, формируя определенные взгляды (то же, что Уорнер пытается делать с Джей, кстати), и подводя к определенным выводам. Вся эта тема с "тобой пользуются", "нужно быть жестче" и "на самом деле им это нравится" в итоге все же переросла в пожарище, хотя и не совсем так, как это планировал Андерсон. Каким бы стойким ни был Уорнер и как бы ни замечал манипуляции отца, в конечном итоге он наделал ошибок.