Печаль и радость – близнецы
Иона Фомич Мыльцев, режиссёр фильма «Неупиваемая чаша» по одноимённой повести Ивана Шмелёва, заболел этим произведением ещё во время обучения во ВГИКЕ.
Начинающего в ту пору кинодеятеля уже тогда называли новым Тарковским. Говорили о нём: берёт ведро, наполняет его детской любознательностью и смело лезет в материал любой сложности. И даже если это скважина без дна, всё равно лезет, исследует её художественными методами и достаёт увесистый золотой слиток – очередной шедевр.
Авторы были не в обиде на него, потому что он довольно бережно раскрывал заложенные в произведение тему и идею, но при этом изловчался и подавал их под собственным углом зрения – всегда философским и пронзительно щемящим.
Публика валила на его фильмы, которые после выхода в прокат сразу же становились бестселлерами. Режиссёр клепал свои киноленты, как горячие пирожки, оправдываясь перед ехидными критиками просто и без затей: что поделать, прёт!
Но его ближайшее окружение знало: успешный режиссёр тоскует по несбыточной «Неупиваемой чаше». И все свои триумфы на чаше весов ставит ниже этого пока не снятого фильма.
Он давно уже выбил на эту картину финансирование, отстроил павильон в виде великолепной помещичьей усадьбы в стиле ампир и рядом стоящей новенькой церкви, сколотил группу талантов-единомышленников, в том числе разработчиков навороченных спецэффектов. Нашёл потрясного актёра на роль Ильи-иконописца.
Однако споткнулся о единственный пункт: некому было воплощать образ Настасьи. На планете не оказалось ни одной женщины с мерцающими, плещущими радостным светом глазами. Кроме неё, царицы Марьи.
Он мечтал о ней, молился Богу, пытался встреться с ней на мероприятиях, подсылал к ней разведчиков. Марья Ивановна, наконец, выслушала Мыльцева и обрадованно сообщила, что шмелёвская «Неупиваемая чаша» – одно из любимых её произведений. Сразу дала добро и даже обещала у царственного супруга выбить согласие.
Но потом что-то пошло не так. Последовала череда исчезновений царицы. Никто ничего о её местонахождении не знал. Затем пресса скупо сообщила, что царь женился на собственной супруге, что означало: она какое-то время назад была с ним в разводе. Потом Романова попала в больницу, затем вышла за премьера, позже вернулась к царю, и все эта свистопляска означала только одно: ей не до кого, тем более, до кино.
И вдруг после очередного длинного, слёзного, умоляющего письма, переданного ей через десятые руки, Мыльцев получил ответ: «Готова приступить к съёмкам как можно быстрее! У меня есть месяц, и ни дня больше». Она торопилась, пока позволял небольшой срок беременности.
Иона Фомич обомлел. От переизбытка чувств сотворил молитву и побежал в магазин, купил самого дорогого вина и напился. Но уже утром был как стёклышко и, отменив все текущие дела, оперативно собрал костяк съёмочной группы.
Решено было отснять все эпизоды с Марьей Ивановной, а остальные доделывать позже с чувством, толком, расстановкой.
Костюмы Марье оперативно сшили собственные её модельеры, знавшие каждый изгиб её тела и умевшие любую ткань превращать во вторую её кожу.
Она скрыла от режиссёра, что не раз, перечитывая эту вещь, плакала, видя себя в Анастасии, Романова – в барине, а Огнева – в гениальном крепостном иконописце.
Романов обещал прочесть сценарий, но подзабыл, и это сыграло Мыльцеву на руку. Прочти самодержец повесть, даже близко не подпустил бы жену к съёмкам.
Однажды после особо знойной ночи она вскользь напомнила ему о фильме, на что он, разлакомившись, махнул рукой:
– Ладно! Дерзайте. Там без постельных сцен?
– Там всё стерильно.
– Тогда вперёд!
Марья попросила у мужа машину с водителем и стала ездить на съёмки, чтобы телепортациями не навредить ребёнку. Она приезжала на площадку в девять утра, обед ей привозил кремлёвский курьер, ужинала она дома с Романовым.
Марью до глубины души поразил интерьер церкви. Ей сказали, что храм собственноручно расписал артист, который как раз и будет её партнёром по фильму.
Их познакомили и немедленно приступили к репетиции сцены, когда крепостной художник впервые увидел юную барыню при сдаче им росписи храма.
Марье убрали волосы под старину. Она надела платье цвета Святого духа – мятно-зеленоватого, со шнуровкой, сделавшей её талию стебельком опрокинутой пышной розы, обула лаковые парчовые туфельки, взяла в руки букет полевых цветов и при выходе из гримёрки внимательно оглядела себя в зеркале. «Наливное яблочко!» – шепнул Мыльцев, указывая ей дорогу к съёмочному модулю.
Её киношный муж, высокий статный актёр с надушенными усами и аккуратной бородкой, чем-то смахивающий на Романова, подал ей руку. По воле писателя этот персонаж – неплохой человек, но конченый развратник, весь в своего папашу, которого за распутство народ называл жеребцом. Но под влиянием своей жены – чистой белой лилии – пылко влюблённый в неё барин с плохой генетикой на время образумился.
Вот и сейчас он ввёл её в храм торжественно, чопорно и явно гордясь гениальностью своего раба, которому оплатил образование у лучших живописцев Италии. И больше всего он гордился тем, что Илюшка забил на все художественные школы мира и писал иконы в своей – радостной, а не скорбной канонической манере.
Марья осмотрела фрески и была до глубины души растревожена этой нездешней красотой и лубочной сказочностью райского сада. Ноль уныния, никаких опущенных углов губ. Всё по Христу, много раз призывавшему своих последователей радоваться.
Ликование поселилось на кончике кисти художника. Золотые виноградные грозди, полевые цветики и улыбчивые птички-невелички, завитушки и звёздочки заполняли пространство между ясноглазыми и светлоликими евангельскими персонажами.
Марья залюбовалась этой красотой. И как сквозь сон услышала голос актёра, изображавшего Илюшку-богомаза. Барин, по сценарию, о чём-то его спрашивал, но тот отвечал с опозданием, потому что неотрывно смотрел на неё. Марья, наконец, оторвалась от созерцания настенных шедевров и перевела глаза на богомаза. Это был высокий, под два метра парень, косая сажень в плечах, в белой рубахе и серых клетчатых брюках, типа привезённых им из Италии.
Она мысленно ахнула! Перед ней стоял ослепительный по земным меркам красавец. Какой линейкой вычерчивались пропорции его лица? Идеальный лоб с прилипшим к нему потным белобрысым вихром, нос совершенной формы, правильный овал. Большие, в полнеба глаза, такие голубые, что хотелось в них спрятаться.
Режиссёр не дышал. Операторы лихорадочно снимали. Какие к чёрту репетиции? Здесь творилась живая жизнь.
Актёр Родион Путный засмотрелся на Марью, чувствуя, что земная кора под ним проваливается и он погружается куда-то в иное измерение. Да, он её узнал. И она сразу же вспомнила его. Неужто он тоже оживший, спрашивала она его мысленно. Или пришёл в этот мир через материнские родовые пути?
Это к нему в райских кущах Зуши отправлял Марью на передежку после её опасных вылазок в нижние миры. Эти голубые глаза ей хорошо знакомы. Он получил их со своей матрицей. Именно добрый милый Родя научил её там стольким премудростям! Отчитывал её за шалости, объясняя, что она отвлекает Зуши от важных дел. А когда приходил час, он подсаживал её к себе на спину и переносил туда, где её ждал Зуши.
И вот он стоит и смотрит на неё. Камеры плавно ездили по их лицам, пытаясь зафиксировать магию их молчаливого общения и малейшие нюансы изменения настроения, накручивая километры крупных кадров. Это было завораживающее зрелище, диалог высоких душ, вышедших на лица.
Глаза Марьи и иконописца проложили дорожку друг к другу и передали всю гамму чувств: неожиданного узнавания, вопросов и ответов, желания дружеских объятий. И он действительно взглядом обнимал её, как того и требовал текст Шмелёва.
В тот же день была снята трепетнейшая, акварельная сцена в парке, где она гуляла, держа за ошейник борзую, – одинокая и брошенная своим мужем, которого накануне она застукала с горничной в их супружеской постели, а ныне уехавшего к девкам в Полотняное.
И опять не было слов, а был язык молчаливых взглядов, который сказал слишком много! Воплощённая кротость, боголюбивый Илья вдруг осмелел настолько, что в своём воображении поцеловал царицу своего сердца и даже овладел ею со всем жаром пылкой юности.
Марья умолчала об условии Романова: никаких лобзаний. Постельная сцена произошла – воображаемая для героя, но реальная для зрителя, однако очень деликатная, пунктирная, с несколькими бисеринками пота на лбу героя и нежным, тонким профилем героини, сомлевшей в объятьях художника.
В сцене, снятой на другой день, героиня Марьи Анастасия навестила тяжко заболевшего художника в клетушке на скотном дворе, где жил гений земли русской, новый Рублёв, чтобы попросить его написать её портрет. И он снова взглядом попросил её о нежности. И в третий раз был молчаливый разговор двух небесных душ, нюансы которого поведали мимика и свет глаз. Он снова попросил у неё женского тепла. Но она мягко и в то же время твёрдо ответила вслух: «Не надо!»
Они умерли один за другим: прелестная восемнадцатилетняя женщина с глазами-озёрами, таинственно мерцавшими под ресницами-опахалами, и одарённый от Бога двадцатипятилетний художник, которому барин накануне вручил вольную. И эти две высокие души унесли с собой в иной мир факел бессмертной, кристальной, возвышенной любви, которая ну никак невозможна на земле.
Марья в образе лежала в кровати при смерти – бледная, иссушённая обидой и болью, в полном одиночестве, пока муж её героини развлекался с дворовыми девками.
Она горько плакала, вспомнив все унижения и огорчения, доставленные ей Романовым. Но, следуя сценарию, враз успокоилась и ушла в вечность, омытая радостью предстоящей встречи с тем, кому так и не разрешила обнять себя при жизни, но позволила ему сделать это в воображении.
Уже без Марьи снимались сцены с исцелением многочисленных больных иконой «Неупиваемая чаша» кисти Ильи, на которой он изобразил Богоматерь, ликом удивительно похожую на Анастасию – с таким же живыми, плещущими светлой радостью очами. Родион этот образ написал с царицы буквально за одну ночь.
Марья долго отходила после этих съёмок. Ей нестерпимо хотелось повидаться с Родей вне сценплощадки, но она понимала, что ни к чему хорошему такая встреча не приведёт.
Но они всё-таки пересеклись. Марья должна была вот-вот родить. Поэтому предпремьерный показ картины отложили до разрешения царицы от бремени.
Через три недели после родов, когда её живот втянулся, она надела сшитый для этого случая строгий, в облипку тёмно-синий костюм с рукавами в три четверти и ковбойски приподнятым воротником.
Когда она пересекала фойе, идя в зал, толпа развернулась ей вслед. Людские сердца жаждут гармонии, а тут лёгкой, танцующей походкой, словно ветром подгоняемая, каблучками процокала дивная красота. Полногрудая, крутобёдрая, станом тонкая, несущая всё это изобилие крепкими ногами идеального рисунка. Шея увенчана гордо посаженной головой с гривой золотых волос, под которой таинственно мерцают глаза-омуты.
Мужчинам хотелось безотрывно поедать глазами это чудо природы. Женщины от них не отставали, при этом ни одна не чувствовали себя дискомфортно по одной причине: Марья – жена царя, а значит априори должна быть самой-самой. И сравнивать ни к чему.
Она прошла за кулисы и сразу же попала в объятье Роди. Он схватил её за плечи и быстро увёл в какую-то комнату.
– Марья, я не мог себе это позволить на площадке, но сейчас сделаю.
Он наклонился и поцеловал её мягкими, как у телёнка, губами.
– Родя, так ты рождён или воскрешён?
– Рождён, но память мне не стёрли. Я искал инфу о тебе, но её в свободном доступе – кот наплакал, иначе я бы тебя сразу вычислил. Муж тебя не понимает, это я сразу просёк. Ну так вот, если тебе понадобится моя помощь, отправь мне телепатешку, и я прибуду. Зуши снабдил меня всем набором сверхспособностей. О велел разыскать тебя и опекать. У нас с тобой разные сферы влияния. Я заброшен на территорию творцов.
– В чём ещё проявилась твоя гениальность, кроме живописи и актёрства?
– Я архитектор, айтишник, дизайнер интерьеров и ландшафтов, сочиняю комические скетчи, владею всеми навыками выживания, альпинист, аквалангист, ну и так далее по длинному списку. Так что если тебе надо удрать в джунгли, саванну или на острова, лучшего спутника, чем я, ты не найдёшь. Я свободен, ни к кому и ни к чему не привязан, обо мне мало кто и что знает. Обращайся, Марья. Зуши поручал мне тебя там, я готов к сотрудничеству и тут.
– Спасибо, Родничок.
Они снова обнялись. Марья положила голову на его плечо и закрыла глаза. И в это время дверь в комнату открылась. Они не успели отпрянуть друг от друга. На пороге стоял Мыльцев.
– Извините, золотые, что застукал вас за столь романтичным занятием, но вас ждут на сцене.
Родион подошёл к режиссёру, щёлкнул пальцами, и тот замер. Родя провёл по его голове рукой, постучал указательным пальцем по некой точке и вновь щёлкнул. Режиссёр дёрнулся, потёр виски и, улыбнувшись, сказал:
– Вот вы где! Пойдёмте, вас ждут на сцене.
На красивейший, нежный, переживательный фильм в пастельных тонах, без погонь, драк и кровопусканий обрушился колоссальный успех. Спецэффекты фантезийных провидческих снов Ильи внесли свою лепту в восприятие ленты.
Деликатная религиозная тема здесь была подана через чувственную, но хрустально чистую любовь мужчины и женщины, у которых устремление к Богу перевесило земную страсть. Конгениальной оказалась и сжимающая сердце, светлая музыка Севы Арбенина.
Марья, сидя в зале, и сама наплакалась, и наслушалась всхлипываний зрителей, испытавших очищение через потрясение.
После предпоказа на интернет-форумах разгорелся жаркий спор, сделавший мощную рекламу новому фильму. Люди заинтересовались, что для человечества важнее: земное или небесное? Неужто судьба лучших людей – украшать только небо, а на земле им нет места? И сюда посылаются только личности с изъянами на своеобразный техосмотр?
И вот министр культуры Иннокентий Сенежский пригласил царя, его семейство и своего шефа Огнева на официальную премьеру фильма в самом престижном кинозале страны.
Перед демонстрацией картины творческую группу позвали на сцену. Прозвучали короткие спичи. Марья стояла рядом с улыбчивым, стильным, румяным Родей, который вдруг забылся и панибратски приобнял её за талию. Она мгновенно послала ему мыслепатему убрать руку, он подчинился. Но Романов из своей царской ложи этот непорядок уже увидел.
Марья, не дожидаясь конца речей, ушла за кулисы, затем через холл добралась до ложи, где скромно села рядом с мужем. Он при её появлении даже не шевельнулся. Сидел прямой, как доска. Фильм начался. Романов смотрел его, всё больше деревенея.
Когда пошли титры, он сделал несколько хлопков, и зал немедленно разразился бурными рукоплесканиями. Публика стала кричать: «Браво!», режиссёр побежал на сцену, его засыпали букетами.
А Марья с тоской думала: «Неужели сегодня он снова на меня наедет? А ведь я ещё не всё успела. Надо подготовить население к тому, что через год-два ангелы начнут лечить планету и носить исполинские куски тверди по небу. Понадобится помощь людей в мониторинге больных участков Земли, в переселении тех, кто живёт на этих территориях. У меня ещё масса других задач. Что же делать? Может, удрать с Родей, пока не поздно? Тем более, что он предложил свою помощь? Романов уже весь в обидах».
Когда овации стихли, распорядитель прямо со сцены пригласил съёмочную группу на банкет. Царь в этот момент задумчиво смотрел на жену. В его взгляде читалось всё, что угодно, кроме радости.
Вскоре ложа опустела. Романята с удовольствием ушли праздновать с артистической богемой. В кинозале стало тихо. Свет в люстрах погас, служители удалились и заперли входные двери. Они остались вдвоём. Наконец он выдавил:
– Что это было?
– Ты о чём?
– Нам придётся расстаться. Так больно ты по мне ещё не била! Барина подобрали – вылитого меня. Я думал, таких мужиков, как Огнев, больше нет, так нашли же похожего. А ты так натурально в три ручья ревела, когда барин к девкам в Полотняное ездил! Аналогии шиты белыми нитками. Ударила меня под дых!
– Лучше сказать, научилась держать удар.
– Я тебя недооценил. Ты сегодня меня, доброго царя-батюшку, при всех макнула. Пригвоздила к позорному столбу. И ещё обжимашки у всех на глазах устроила с артистом.
– Это неправда.
– Кто он?
– Если я скажу, кто, ты вряд ли поверишь.
– А ты попробуй.
– Это Родя.
– И что?
– Когда у Зуши там, на небесах, были срочные дела, он скидывал меня на Родю – присматривать, чтобы не натворила чего. И он меня узнал, представляешь! И я вспомнила его. Это было зашибительно!
Романов утомлённо вытянул ноги. Марья тихо спросила:
– Мне паковать чемоданы?
Он засопел. Слабым голосом спросил:
– Можешь внятно сказать, чего ты добиваешься?
– Чтобы ты перестал падать. А начал подъём.
– Кто ты такая, чтобы мной командовать?
Марья встала и пошла к двери ложи, намереваясь отправиться собирать вещи. Он поймал её на выходе и злобно ощерился:
– Тебе это так с рук не сойдёт. Сейчас мы поедем на банкет, и ты будешь всё время находиться рядом, танцевать со мной, обнимать меня и класть голову мне на плечо во время танцев. А потом мы поедем домой и там договорим.
– И ты будешь сладострастно меня кончать?
– Зачем такой пессимизм? Будем сладострастно кончать друг в друга. Ты ведь меня любишь! Но что-то с тобой произошло, и ты превратилась в мстительного монстра. Я всего лишь слегка поучу тебя.
– Ага, ты уже поучил, да так, что Зуши пришлось воссоздавать меня заново…
Марья всхлипнула.
– В ресторане я согласна только на один танец, а потом хочу в «Сосны», к моему покинутому младенчику. Если ты пообещаешь вести себя достойно, то я приглашу тебя с собой. Свят, я соскучилась по моему прежнему – милому, добродушному, сладкому, немножко сердитому и блестяще остроумному Святику.
Романов не поверил своим ушам. Посмотрел на неё квадратными глазами.
– Я сладкий?
– Медовый.
Романов засмеялся. И сразу расцвёл. Притянул Марью, посадил к себе на колени. Ослабел. Марья пробежалась пальцами по его голове, за ушами, подышала ему в шею. Воркующим голосом сказала:
– А что касается совпадений по внешности и поведению, то вообще-то я – не при делах. Кастинги проводил режиссёр. А само произведение написано аж в девятнадцатом веке. Плюс я тебе скидывала сценарий, но ты так и не удосужился его почитать… А Родя приобнял меня, как брат сестру. Он помнит нашу дружбу в ином мире, где все непрерывно обнимаются и тем самым взаимозаряжаются. Он как неженатик ещё не уяснил, что в этом мире мужья и жёны друг друга ревнуют из-за таких пустяков. Что касается того, что кто-то какие-то параллели с тобой в фильме обнаружил, то уверяю тебя: никто, кроме тебя, их не заметил. Никто!!! А если даже и? Ну так в мире всё со всем связано. Эффект бабочки! Так мне паковать шмотки?
– Только попробуй. Ты обещала приласкать мужа. Здесь в ложе есть диванчик для отдыха.
– А если уборщица со шваброй притащится? Лучше уцепись за меня, и мы плюхнемся в нормальную супружескую кровать.
Романов для виду ещё покочевряжился:
– Знаешь, жено, мне нравится, что ты так бесстыдно меня домогаешься. А то всё время я тебя уламываю.
– Я делаю это одноразово, потому что не хочу превращаться в мужика. Это ваше реноме – бегать за нами.
Романов двумя ладонями объял её талию и сомкнул пальцы:
– Будто и не рожала! Какая же ты у меня красотуля! Чтобы я тебя отпустил? Сейчас же набежит табун самцов. Только царь тебя может спасти от них.
Марья завела свои руки ему подмышки и переместилась вместе с ним в ресторан при кинотеатре, где шумно обмывался новый фильм. Они оказались рядом с кухней, куда тотчас же зашли, взяли чистые тарелки и вилки, набрали себе еды с противней и хорошенько заправились.
Официанты, увидев царскую чету, деликатно удалились в подсобку, дожидаясь, пока венценосный с супругой закончат трапезу и выйдут к пирующим.
Когда Романов и Марья объявились в зале, все собравшиеся почтительно встали. К царю немедленно подошли министр Кеша и режиссёр фильма Мыльцев. Романов поблагодарил их за высококлассный продукт, признался, что прослезился, что фильм его пропахал и что он рад за отечественный кинопромысел. «Я понял идею фильма: печаль и радость – это близнецы, рождённые светом», – метафизично завернул Святослав Владимирович.
Царь также поздравил режиссёра с окрытием нового таланта, имея в виду Родиона Вехина. Похвалил композитра Арбенина, гениальную операторскую работу Даниила Дашевского, свежие, незамыленные лица, высокую эстетику и неожиданные спецэффекты.
Режиссёр умилился и в тот же вечер от счастья и распирающей гордости снова напился.
И тут заиграла вдохновляющая, лирическая, с упругим битом мелодия, и Романов повёл Марью танцевать. Высокий, стройный, стильный, статусный, в премиальном костюме, он вёл свою юркую пушинку по кругу, по диагонали и зигзагами, крутил её по-всякому, и она синхронно повторяла все его самые сложные движения.
На припевах она нежно и одновременно хулиганисто рисовала руками сердце вокруг его головы, плела ими кружева и прижималась щекой к его плечу. Это было завораживающее признание в любви, выраженное пластикой. Когда они остановились, толпа окружила чету и аплодисментами поблагодарила за доставленное наслаждениеи.
Их величества попрощались с народом и направились к выходу. Марья обернулась и встретилась глазами с Огневым. Тот стоял рядом с Родей и о чём-то с ним оживлённо беседовал. «Тебе ничего не угрожает?» – спросил мысленно Андрей. «Если будет, дам знать» – ответила она.
А царственные супруги оказались в доме в «Соснах». Марья тут же ринулась в ванную, обмыла грудь и побежала кормить сынишку. Романов порылся в шкафах, нашёл шорты и рубашку и отправился в душ. Когда вернулся, Марья, искупав младенца и уложив его баиньки, уже ждала мужа в постели.
Он не медля подкатил к ней.
– Глянь только, какая ты у меня расторопная!
– Да, и я даже успела ополоснуться на первом этаже.
– А кто за ребёнком во время нашего отсутствия присматривал?
– Зая.
– Ну иди под бочок к своему ненаглядному Романову. Исстрадался уже! – пожаловался он.
– Бедняжка ты мой! Ща это дело поправим.
– Золотые слова! – это было последнее, что он смог выговорить заплетающимся языком, потому что вся энергия Романова перекочевала с верхнего его этажа в нижний.
… Утром он внезапно заговорил с несвойственной ему серьёзностью.
– Марья, я предлагаю паритет.
– Какой?
– Давай выкинем на помойку все наши обиды и боли! Или разложим их на солнце, пусть ветер их высушит, превратит в пыль и унесёт куда подальше.
– Очень поэтично! Я б хотела!
– Я не примитивное одноклеточное, Марья! И не толстокожий бегемот! У меня есть чувства и мысли. Пора уже остановить этот снежный ком взаимных недовольств и недопониманий. Для этого надо вернуться к первоисточнику боли и как-то его загасить.
– Моё мнение: этот снежный ком целиком состоит из измен! И вытекающих из них ревностей, недовериий, сомнений и страхов. Вот ты, солнце, чего больше всего боишься?
– Потерять тебя. А ты?
– А для меня хуже смерти знать, что ты спишь с другой женщиной. У меня от этого пропадает желание жить.
– Давно уже понял это, родная. Ну и кто же положил начало этой цепи измен? А?
– Я!
– Совершенно верно. Ты ведь не просто Огнева пожалела. Ты его вожделела. Твоё самолюбие ликовало, когда такой красивый жеребчик, от которого все кобылки вокруг увлажнялись, стал увиваться вокруг тебя. Ну признайся! Легче же станет!
– Наверное.
– Вот же гордячка. Ни за что не скажешь: да, я упала в его объятья без всякого сопротивления! А он оказался гурманом. Отведал нектара и уже не захотел простого киселька.
– Зато ты у нас в этом плане всеяден.
– Да, ты хочешь услышать от меня призание, что я после нектара бормотуху и сивуху употреблял – для контраста. Но всё это полная лажа, бред воспалённой фантазии. Я был и остаюсь тебе верным мужем. А вот ты – нет. Когда неверная баба ложится смужем, он чувствует, что в ней уже кто-то побывал! Каково ему, а? Я ведь всё чувствовал, Марья. И страдал. Но был слишком романтически влюблён в тебя. Ослеплён тобой, оглушён! И подсказки, и уколы ревности, и прочие неприятные ощущения старался игнорировать. А ты понемногу привыкла к своему распутству и уверовала, что ответка не прилетит! А она прилетела в виде... моих мнимых измен. Да, когда ты – спиной, то и к тебе – спиной. И вот тут-то ты ужом на раскалённой сковородке и завертелась! Да, ты изменяла мне с зачётным, качественным, элитным самцом! А я – в твоём воображении – с дворовыми девками…Потому что такого, как Огнев, в женском варианте не существует. Поэтому, следуя твоей ревнивой логике, я вынужден был перекрыть качество количеством. Что, неприятно слышать правду? Но никуда от неё не денешься. У меня наболело!
Марья молча наматывала локон на палец и смотрела вдаль. Потом сказала:
– Ты прав на все сто! И неправ тоже на все сто. Ты ведь ничего не знал о нас с Андреем, потому что Огнев заблокировал доступ к этой информации. Но такая всепроникающая вода жизни, как любовь, просочилась. Ты всё равно что-то считывал. И тебя это вгоняло в переживания.
– Ты без всякого стеснения продвигала Андрея по карьерной лестнице у меня на глазах.
– Блин, Романов! Это ты его продвигал! Сторонний человек, который не в теме, мог бы даже подумать, что это ты по уши влюблён в Андрея. Да, мужчины в Огнева напропалую влюбляются, уже не говорю о женщинах. И уже никто не может его разлюбить.
– Что ты имеешь в виду?
– Его красоту. Не жёсткую, маскулинную, как твоя, а какую-то сливочную, ламповую, универсальную. И его вдумчивость, смиренность, уважение к людям безотносительно к статусу. Его сверхчеловеческий интеллект, долготерпение и незлобивость восхищают всех, с кем он соприкасается.
– Вот бы ты обо мне такие песни пела.
– Пела и много раз. Память включи. Я объясняю своё поведение. Мы с тобой оба знаем, как часто Огнев порывался уйти в монахи! С его упёртым богоискательством и желанием служить людям он был призван со временем стать патриархом всея России и духовным лидером державы. Но он споткнулся о нас с тобой. Мы накинули на него уздечку, запрягли в лямку государственного деятеля. И это тягло он тащит безропотно. И не без оснований считает, что и ему должны перепасть крохи с царского стола. Так вот, рождение сынишки от любимой женщины стало для него чем-то вроде ордена Святого апостола Андрея Первозванного – высшей награды нашей державы.
– А это идея. Я готов простимулировать его этим орденом.
– Умничка ты мой. Я не тыкаю тебе в нос своими отношениями с Огневым как образцовым поведением. Это было хоть и не злостное нарушение заповеди, блуда как такого не было, но жаркие объятия и поцелуи с другим мужчиной для замужней женщины недопустимы, это тоже предательство. Своим неотказом я вынудила Андрея желать жену ближнего. И правильно была наказана. Когда Андрюшка впервые потянулся ко мне, я должна была твёрдо сказать ему: «Не надо», как это сделала героиня фильма. Он бы всё равно помогал мне, потому что полюбил.
– Именно! – поддакнул Романов.
– Но если бы я отказала ему в тех встречах, он мог заболеть от безысходности, впасть в уныние и умереть. А мне нужно было, чтобы он окрылился и жил! И я пожертвовала краюшкой своей чести, чтобы мотивировать его на свершения.
– Всё он да он. А как же я?
– Свят, мне так было жалко тебя. И его тоже. Тут такой нюанс. Огнев загрузил себя работой, предназначенной тебе, и ведёт лайнер государственности верным курсом. Но случилась побочка: у тебя выпросталась масса свободного времени. Силы богатырские некуда стало тратить. Ты начал мучиться безделья и праздности. И свои нерастраченные силы бросил на кобылиц. Стал блудить на всю катушку – безостановочно.
Романов задышал тяжело. Кровь бросилась ему в голову.
– Язык – твой враг, Марья! Ты его отточила на мне и мелешь бесконтрольно! Следи за лексикой и интонацией, дорогая.
– Прости.
– Всё время лезешь под горячую руку, за что и получаешь.
– Хорошо, претензию принимаю как обоснованную.
– На канцелярщину перешла? Перебор. Короче, ты мне внушаешь, что муж стал неверностью заглушать боль от измен жены. Вношу поправку: не в реале, а в её воображении!
– В итоге мы пришли к взаимозачёту! И пообещали быть друг другу верными. И я это строго соблюдала! А ты раз за разом финку мне в спину всаживал!
– Опять не выбираешь слова?! Ща тресну между твоих красивых глазок!
– Не треснешь!
– Почему?
– Потому что Зуши научил меня превращать агрессора в груду пыли. Я тебя об этом предупреждала.
Романов сбавил обороты.
– Блефуешь!
– А ты рискни. Собрать обратно тебя я полноценно не смогу. Либо сделаю это топорно, наперекосяк, и тогда тебя никто не узнает.
– Разве можно женщине с недержанием эмоций давать такое мощное оружие?
– А как ещё эмоциональной женщине защитить свою жизнь от эмоционально разъярённого мужика с пудовыми кулаками?
– Иди ко мне!
– Зачем?
– Обнять тебя хочу.
– Но мы не договорили.
– Сначала поцелуемся.
– Ага! Я уже нашла твою слабинку. И буду в это место сладострастно тыкать гвоздём.
– А может, лучше я буду сладострастно тыкать кое чем кое куда?
– И этим ты собираешься решить болезненную, фундаментальную, онтологическую проблему?
– Не любишь ты меня.
– Люблю!!!
– Тогда иди ко мне.
– Боюсь.
– Не бойся. Ты меня так запугала, что теперь я сам от себя буду шарахаться.
– Кажется, Святик, мы съехали с темы.
– Да, съехали. Давай закругляться. Предлагаю все наши боли и печали из себя извлечь и сжечь! А потом ключевой водой своё нутро вымыть! И больше не загрязняться!
– Голосую руками и ногами! Мне никто, кроме тебя, не нужен! –вдохновенно вскричала Марья.
– Аналогично, – с облегчением подытожил Романов и занялся тем, что у него получалось лучше всего: любить свою жену.
Продолжение Глава 129.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская