Крокозяблик на белом коне
Марья с Андреем провели в «Соснах» незабываемую неделю, брошенную Романовым Огневу с царского плеча в качестве отступного. Они почти не отходили друг от друга. У обоих было чувство, будто их, как птенцов, схватил и несёт в лапах коршун, чтобы раскидать в разные стороны. Они жались друг к другу, обмениваясь стуками сердец и теплом своих пёрышек, подзаряжались друг другом, как и полагается перед неотвратимой разлукой.
Апрель посочувствовал им и изо всех сил радовал солнечной погодой, могучим сокодвижением в стеблях и стволах, ветром, опушённым цветочной пыльцой, неистовыми птичьими ораториями.
Их досуг скрашивало общение с обеими парами близнецов. Подростки прибегали к ним после занятий в школе: Борька и Глебка – к матери, Добрынька и Любомирчик – к отцу. Их влекли мама-папины расспросы, аромат свежей выпечки и лай алабаев, которые сопровождали ребят по всей территории с надеждой на игры. Родные жизнерадостные мордашки и пулемётные очереди вопросов отгоняли от Марьи и Огнева мрачные мысли.
Она заделалась знатной стряпухой и готовила на шестерых сугубо по вкусу седьмого, обосновавшегося в её чреве, который властно диктовал ей меню. То подавай ему картошку с селёдкой, то гречу с котлетами, то утку с яблоками, то тёртую морковку с изюмом и клюквой, то пирог с осетриной.
«Наш человек, русак», –говорила Зая, когда Марья жаловалась, что под влиянием беременности не прочь погрызть воблу под затируху, чего раньше с ней никогда не случалось.
Огнев, засучив рукава, чистил овощи и рассказывал, как в детстве его, младшенького, да ещё и приёмыша, родители загружали самой чёрной работой, в том числе рубкой дров, растопкой печей, выгоном в стадо коров, уборкой хлева и ещё много чем. Ему трудиться нравилось, а вот потрошить живую рыбу – нет, и он старался улизнуть. Содрогался от ужаса при виде извивающейся от боли живности и оттого по невнимательности резал себе пальцы. Зато ему по сердцу было пасти скотину, перегонять её с луга на луг и кататься по мягким травам.
– Я лежал где-нибудь в тени и мечтал о девочке, краше которой нет на земле, с которой буду стоять под берёзой и щекотать её щёчки травинкой, а потом целовать эти щёчки, – задумчиво признался премьер. – У нас будет свадьба, и мы будем жить долго и счастливо. А в реальности девочку, краше которой нет на свете, у меня всё время отбирает противоборец.
А Марья вспоминала, как бродила с бабушкой по лесу в поисках лечебных трав, грибов и ягод и как родная учила внучку совсем не тому, что пригодилось бы ей впоследствии в жизни. Как отличить душицу от иван-чая она знает до сих пор, а вот как отличить хорошего мужчину от скверного усвоила только сейчас, через собственный горький опыт.
Вечерами они стояли на берегу озера и смотрели в небо. В особо светлые ночи взлетали и плавно, на черепашьей скорости плыли над лесом, отражаясь мелькающими пятнышками в зеркалах озёр и речек. Там, в воздухе, на Марью нападала охотка подурачиться и поубегать от Андрея, но он её быстро настигал и сладко целовал.
Потом они шли в часовню и молились Богу за детей и зачатого сынишку: чтобы хорошо себя чувствовал, прилично вёл и чтобы легко на белый свет вышел. Каждая минута, отпущенная им Романовым, была на вес золота, и они спешили сказать друг другу всё самое сокровенное, волшебное и провиденциальное.
Все самые ласковые слова русского языка и нежные поэтические метафоры вспомнили и увешали ими друг друга, словно гирляндами лотосов. Не могли наглядеться, наобниматься, налюбоваться друг другом.
...Через семь дней в полдень к дому в «Соснах» подъехал внедорожник. Из него вышли три офицера и постучали в дверь. Им никто не открыл. Они постучали второй раз, и третий, а затем открыли дверь своим ключом и вошли в гостиную. Один из гэбистов поднялся по лестнице к двери в спальню, вновь постучал. Через десять минут напрасного ожидания служивый легко сковырнул начинку замка и вошёл в спальню.
Марья сидела в дальнем углу комнаты в кресле-качалке. Её периодически била дрожь. Лицо было опухшим от слёз.
– А, это ты, Сергеев, – безрадостно протянула она. –Нашли кого послать! Везде подтекст. Мол, искупай свою историческую вину.
– Добрый день, Марья Ивановна. Да, когда-то я целый год был вашим воздыхателем и прикрывал вас. А теперь не смогу. Машина ждёт, – мягко сказал полковник Сергеев, правая рука Радова.
– А если я не пойду?
– Извините, но в таком случае я получил приказ действовать по ситуации. Придётся взять вас на руки.
– А если я буду царапаться и кусаться?
– Для этого у меня есть шприц с успокаивающим препаратом.
– Даже так? Это чьё распоряжение? Радова?
– Нет, царя! Радов бы не посмел.
Он наклонился, аккуратно поднял с кресла Марью, заглянул в её мерцающие глаза. На секунду ему захотелось исчезнуть куда-нибудь вместе с этой непостижимой испуганной нимфой, оказаться с ней в необжитой глуши и остаться там навсегда. Но он отогнал эту искусительную мысль.
– Вас никто не обидит. Всё будет хорошо, –ещё мягче сказал Сергеев и, взяв её за руку, вывел во двор, где усадил в машину, а сам вернулся и запер входную дверь за своими спутниками, вышедшими с её вещами.
Офицеры привезли её в хоромы царя, провели по тихим коридорам в гостиную, затем в опочивальню. Открыли дверь и встали в караул. Она вошла. Романов спал в своей огромной инкрустированной кровати. Или делал вид, а сам наблюдал за ней сквозь ресницы.
Марья немного постояла в дверях, словно бедная родственница. Потом открыла дверь, чтобы выскользнуть, но стражники никуда не делись.
Тогда она боязливо прошла вглубь комнаты, села у окна на диван, достала из кармана молитвенник и принялась читать защитные псалмы. Затем на цыпочках прокралась к двери и повторила попытку выйти, но офицеры всё так же стояли на своём посту.
– Подойди! – подал голос Романов.
– Чего тебе?
– Я соскучился.
– А я – нет.
– А ты подойди.
– Кому надо, тот сам подойдёт.
– А где же доброта?
Романов откинул одеяло и попытался встать. Марья глянула и вскрикнула. Ноги его от щиколоток до паха были туго перебинтованы. Она вздохнула и подошла.
– Ляг рядом. Я хочу тебя.
– А я тебя – нет.
– Это нормально. Когда ты ляжешь, я быстро изменю твоё настроение.
– А как же твои ноги?
– А что с ними не так?
– Они же болят.
– Ты как раз и нужна как обезбол. То, что чуть выше, находится в боевой стойке. Не добавляй мне лишних страданий долгим ожиданием.
Марья положила в карман молитвенник и прилегла с краю. Романов подтянул её к себе поближе. Вгляделся:
– Опять ревела?
Он жадно обнюхал её, потом собрал золотистую гриву её кучеряшек в пучок и плотно закрутил, чтобы освободить шею для поцелуев.
– Всё так же пахнешь травой. Почему Зуши всегда генерирует тебя из сена?
– Потому что трава соответствует моему характеру. Она незлобива к тому, кто её мнёт, топчет и косит. Она прощает того, кто подрезает её под корень. И именно в силу своего абсолютного альтруизма через некоторое время знай себе снова рвётся к солнцу, пышно зеленеет и цветёт.
Романов сердито откинулся на подушки.
– Умеешь мотивировать мужа на ласки… Ты вообще в курсе, что я тебя люблю?
– Ты многих любишь. Тебе положено любить всех своих подданных.
– Язычок прикуси. И не перебивай. Блин, весь пафос сбила. Я сказал тебе о своей любви, чтобы услышать симметричное признание. И предупредить, что какое-то время тебе придётся любить меня в положении сверху. Ну или как сама захочешь, мне без разницы.
– Романов, стесняюсь спросить, а как тебе удалось так быстро выскочить из паралича?
– Я заключил сделку с Зуши.
– Даже так? Взял и порешал с небесным иерархом?
– Мужики всегда друг с другом столкуются.
– Ну и?
– Ты можешь разговаривать вежливо? А то кулак у меня – в рабочем состоянии.
Марья вздрогнула и сжалась в комок.
– Прошу простить, ваше величество. Так что за сделка? Я интересуюсь, поскольку являюсь фигуранткой вашей договорённости.
– Мне ускорили выздоровление, да! За хорошее поведение. И за следующее интересное для тебя условие. Моя сексуальность немного снижена. Оставили резерв сугубо для тебя, жёнушка, чтобы ты не засохла без любви мужа. И ещё много чего мне прописали для исполнения. Иди ко мне поближе, я не собираюсь за тобой по кровати гоняться.
– Романов, я бы хотела прибавить к вашему договору свой пункт.
Свят недовольно поднял и опустил бровь. Ему явно было в лом затевать изнурительные прения. Но снизошёл.
– Говори.
– Мы будем жить как соседи!
– Соседи по кровати?
– По квартире. Ты выделишь мне в пользование комнату с санитарной зоной. Есть будем как ты посчитаешь нужным – вместе или порознь.
– У меня что-то со слухом, или ты набиваешься ко мне в квартирантки?
– Вообще-то не набиваюсь. Меня сюда доставили под конвоем против моей воли.
Романов сжал ладони в кулаки. На лбу у него вздулась жила. Он закрыл глаза и что-то прошептал.
– Я всё равно тебя люблю, Марья.
– А куда сорок девятую девал-то? Она тут обитала? На этой кровати?
– А Огнев на нашей с тобой кровати в «Соснах» не обитал?
– Значит, как всегда, ты наврал, что был мне целый год верен. Святослав, ну будь же ты реалистом! Между нами пролегла пропасть –уже не перепрыгнуть. Твои слова о любви не содержат ни молекулы правды. Я мозги сломала, но так и не поняла, на фига ты опять тащишь меня обратно в свою жизнь? Для меня тут – остывшее пепелище. Твой жар весь ушёл на других женщин. Я тебя не виню, мне пофиг. Потому что больше не люблю тебя. Более того, ты меня ещё больше не любишь, и постоянно это демонстрируешь. Ну так на кой я тебе сдалась? Мы чужие, немилые друг другу.
Романов накрылся одеялом с головой. Марья замолчала. Встала, намереваясь пойти к двери и проверить, умотали офицеры или торчат на месте? Романов глухо прорычал из-под одеяла:
– Ты сейчас отхлестала меня словами, чтобы я разозлился и выгнал тебя вон?
– А что, я должна броситься тебе на шею после того, как ты меня исколошматил?
– На благосклонность и не рассчитывал. Однако думал, ты хотя бы из воспитанности спросишь об аварии, о моих переживаниях, метаниях и прозрениях. А ты, вся из себя альтруистка, всё о себе да о себе! Мои нервы испытываешь?
Марья вздохнула, нерешительно постояла у двери, резко распахнула её, но стража по-прежнему охраняла покой правителя. Она в сердцах захлопнула дверь. А Романов перешёл в атаку:
– Тебе очень не идёт быть злой. Ты же вся из себя неземная. Живёшь по райским установкам. Сам Господь Бог дал мне тебя, чтобы ты поддерживала меня и ублажала, а ты всё время выскальзываешь и убегаешь в поля, леса, на острова и в океаны. А должна быть рядом со мной и в печали и в радости. Отец Небесный разве для побегушек тебя сюда послал? Ну так иди к мужу.
Марья устыдилась. Неловко переминулась с ноги на ногу и вернулась к Святу. От него так приятно пахло.
– Романов, что за парфюм? С феромонами?
– Вот дурочка. Обычный запах моих подмышек. Твой любимый, кстати. Ты же угораешь от него, как кошка от валерианки.
– Нет, это что-то новое.
– Ну, обнюхай меня получше. Почувствуй букет. А может, я фабрику духов открыл и специально для тебя разработал аромат?
– Для своих баб.
– У меня только одна баба.
– Разве? И кто из последней сотни?
– Это ты. Первая и последняя, всегдашняя.
– Великая честь! Романов, можно тебя в лоб спросить? Ответь хоть раз без ёрничания.
– Валяй, грубиянка.
– Ты сам не раз говорил, что я для тебя – пройденный этап. Ответь: зачем нам быть вместе?
Романов тяжело вздохнул. Осторожно, морщась, перевернулся на бок, угнездился, устало прикрыл глаза.
– Ладно, не отстанешь ведь. Марья, я за последнее время переродился полностью. Ещё никогда в своей жизни столько не плакал и не молился…
Он зажмурился и замолчал.
– Свят, слёзы – признак не слабости мужчины, а его духовной силы, – назидательно произнесла Марья. – Это знак, что его душа не омертвела. Я ещё ни разу не видела тебя плачущим. Только зубоскалящим в мой адрес!
Романов вдруг решился:
– Маленькая моя! Хорошенькая моя, славненькая Марунечка. Я не зубоскалю, нет. Это всё получается спонтанно. Зуши подарил тебе вечное восемнадцатилетие, и твой юный вид постоянно сбивает меня с толку. Я вижу перед собой не зрелую и мудрую женщину, а ту забавную, доверчивую девчушку, мою подельницу по набегам на соседские бахчи, которая много лет была в полном моём подчинении.
Марья вздохнула.
– Да, я виноват перед тобой запредельно!!! Знаешь ли ты, что все твои слезинки мне аукнулись? Я лежал в госпитале, весь переломанный, обложенный иконами и акафистами, и молил Бога простить меня за всё зло, что я принёс в этот мир, и особенно за причинённое тебе, земляничка моя. Ты раз за разом пыталась вытащить меня из скверны, а я за это ещё и обижал тебя. Но пелена спала с моих глаз, это чистая правда!
– Верится с трудом, – тихо проговорила она, но уже без яда в голосе.
– Принимаю твоё недоверие как должное.
– Я же тебе уже сказала ещё в клинике: ты прощён. Заявления в высшую инстанцию я не подавала, Господь и так всё увидел и вовремя прислал Зуши, иначе бы от меня осталось мало что. Живи, Свят, как получится. А мне разреши жить своей жизнью. Отдельно от тебя!
– Придётся жить рядом. Я никуда тебя не отпущу.
– Разве это не насилие?
– Откуда ты слов таких неприятных набралась? Это любовь! И я заслужу взаимность.
– Почему ты так жесток к Огневу? Он был счастлив со мной! Сколько раз ты выбивал из-под него табурет?
– А он из-под меня не выбивал? Да, Марья, я жесток к нему, признаю. Но эта жестокость рождена из боли! Мне было адски больно, когда вы, такие оба красивые и счастливые, бродили в обнимку по «Соснам», по которым точно так же когда-то в обнимку бродили мы с тобой, и тоже красивые и счастливые!
Марья опять вздохнула. Разговор не клеился. Каждый был на своей волне. Она вдруг захотела спать. Прилегла и сразу же убежала от Романова в сновидение.
Увидела какой-то странный город с домами – почему-то замшелыми, в патине веков. Никого не было. Она стала залетать в комнаты: тучи бумаг и документов на полу, кучи пыльного тряпья! Облупленность. Одиночество! Пустота. Ей стало страшно. Так захотелось человеческого тепла.
Она проснулась от его поглаживаний. Свят подтянул её к себе и ласкал, тискал её раскалёнными ладонями. И её тело начало реагировать.
– Марья, дай мне ещё один шанс, любимая,
– Но ведь я – разношенный ботинок.
– Ты свежайшая, в капельках росы, роза. А я был лопух и обалдуй! Остолоп, олух, бестолочь. Балда и рохля! Ну как, я заслужил поцелуй? Он меня обезболит.
Марья заинтересовалась столь необычными синонимическими познаниями царя. Ей стало любопытно, насколько хватит его в обличении себя, любимого.
– Если ещё поругаешь свою персону, тогда, может, в щёку и поцелую.
– Козлопёс! Архаровец. Кто там дальше? Бармаглот.
– Маловато.
– Бычара. Может, хватит? А, вот ещё: Гамадрил. Держиморда. Ну, дорогая, щека уже устала ждать!
Марья потянулась и чмокнула Романова в ухо.
– Промахнулась.
– Обойдёшься.
– Дундук. Прощелыга. Прохвост. Всё, выдохся! А, нет, продолжение следует: Дуболом. Жлоб. Забулдыга. Да целуй уже хоть куда-нибудь.
Марья от удовольствия, вызванного столь мощным его самоуничижением, засмеялась и весело чмокнула его в щёку. Романов вытянул губы, но она их проигнорировала.
– Ах так? Квазимодо. Похабник. Так, кто там ещё безобразник? Бесстыдник. Кащей. Кобель. Ещё? На: конь педальный. Крокозяблик.
– Крокозяблик – слишком ласково для тебя.
– Понял. Мордоворот. Кто ещё? Шалопут. Ничтожество. Хватит?
– Мало.
– Вот же кровожадина. Ну ладно, на! Обормот. Хмырь. Тэ-тэ-тэ. Гм! – он постучал пальцами по лбу: – Хрыч. Охальник. Охламон.
Глянул на неё, как на злую училку.
– Вспомнил: пакостник. Поганец. Японский городовой. Да целуй уже. И так уже наклеветал на себя! Придётся щёткой отмываться от всех этих обзываний! Ты мне должна ровно столько же приятных словечек сказать, чтобы нейтрализовать отрицательную энергию.
Марья затихарилась. Потом повернулась к нему. Романов тут же схватил её голову обеими руками и засандалил такой смачный поцелуй, что её шибануло током. Она попыталась вырваться, но он только крепче держал её и повторил действо с удвоенной энергией. И она уже больше не трепыхалась и в нужный момент вылетела из тела.
...Потом они долго и цветисто признавались друг другу в любви. Романов сказал, что сочинил в её честь песню и хочет исполнить её, когда окончательно встанет на ноги и будет обходиться без лошадиной дозы обезболивающего. Марья рассекретилась, что не смотря ни на что тосковала по нему, думала о нём и мечтала воссоединиться.
Когда, наговорившись досыта, он приступил ко второму раунду их примирения, Марья шепнула ему на ухо:
– Романов, мур-мяу, у меня просьба.
Он отстранился с подозрительным видом:
– Прожект?
– Можно сказать и так. Меня снова зовут сняться в фильме.
– Ну уж нет! Опять будешь где-то там, а я –тут и весь в переживаниях. Моя половинка должна быть со мной.
– Съёмки в Москве. Я всегда буду дома в положенное время.
Он мученически вздохнул.
– Опять я должен делить тебя с кем-то! Какой-то артист обязательно будет тебя лапать.
– По минималке. Это драма.
– И когда?
– Чем раньше, тем лучше. Твоего согласия только и ждут.
– Под каблук ты меня загнала! Скидывай сценарий, гляну на досуге. Ты, Марья, не жена, а сплошное наказание. Но без тебя ещё хуже. Вот же дал мне Бог горе луковое, мёдом намазанное.
– Зато ты, мой крокозяблик, – снова на белом коне!
– А ты моя ромашка лечебная. Добрая. Русская. Люблю!
Продолжение Глава 128.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская