Кафе гудело мягким шумом: звяканье ложек о чашки, приглушённый смех за соседним столиком, шорох пальто, которое кто-то снимал у входа. Яна сидела напротив Лизы, нервно крутя в руках салфетку, пока подруга, откинувшись на спинку стула, потягивала кофе с таким видом, будто весь мир мог подождать её следующего слова.
— Я тебе говорю, Лиза, это наше жильё! — голос Яны дрожал, но она старалась держать его твёрдо. — Мы с Егором вместе всё строили. Ну, не руками, конечно, а деньгами, временем… Ты же понимаешь!
Лиза прищурилась, скользнув взглядом по Яне поверх чашки. Её тёмные брови — идеально выщипанные, как всегда — слегка приподнялись.
— Вместе? — переспросила она с лёгкой насмешкой. — Ян, ты уверена? А то я слышала от Егора другое. Он вчера с таким лицом ко мне подошёл, будто его на вокзале обокрали. Сказал, что ты его чуть ли не выгоняешь.
Яна замерла. Салфетка в её руках дрогнула, тонкая бумага начала рваться на мелкие клочки. Она посмотрела на Лизу — широко распахнутые глаза, поджатые губы, — и вдруг резко выпрямилась.
— Выгоняю? Да он сам мне всю голову заморочил! Говорит, что квартира — его, что я там никто. Лиза, это же бред! Мы десять лет вместе, я в эту квартиру свою душу вложила! Шторы сама шила, полы выбирала, пока он на работе пропадал.
Лиза поставила чашку на стол, звякнув фарфором о блюдце, и наклонилась чуть ближе. Её голос стал тише, но в нём появилась злая нотка.
— А документы ты видела? Ну, кроме тех, что в рамочке на свадьбе подписывала?
Яна замялась. Её пальцы стиснули остатки салфетки, а взгляд метнулся к окну, где за стеклом мелькали прохожие с зонтами — апрельский день выдался серым, с мелкой моросью. Она открыла было рот, но тут же закрыла, будто слова застряли где-то в горле.
— Да какие документы… — наконец выдавила она. — Егор всегда говорил, что всё общее. Я ему верила. Зачем мне бумажки проверять?
Лиза хмыкнула, откинув назад свои длинные, чуть вьющиеся волосы. Её тон стал мягче, но в нём всё равно сквозило что-то покровительственное.
— Ох, Янка, Янка… Верила она. А теперь что? Он с этими бумажками перед носом машет, а ты сидишь и салфетки рвёшь? Надо было раньше думать.
Яна вспыхнула. Щёки её порозовели, а в глазах загорелся упрямый огонёк. Она бросила измятый комок бумаги на стол и стукнула ладонью по столешнице — не сильно, но достаточно, чтобы чашка Лизы слегка подпрыгнула.
— Да что ты мне тут лекции читаешь? Я не дурочка какая-то! Просто… просто не думала, что он так со мной поступит. Это же Егор, мой Егор! Мы сына вместе растили, ремонт делали, в отпуск ездили. А теперь он мне — «докажи, что твоё»!
***
Яна и Егор поженились в далёком 2008-м, когда обоим было чуть за двадцать. Она — бойкая, с копной русых волос и привычкой смеяться так громко, что оборачивались прохожие. Он — молчаливый, с твёрдым взглядом и руками, которые могли починить что угодно, от старого телевизора до их первой совместной «девятки».
Квартиру купили через пару лет после свадьбы — маленькую двушку на окраине, с обшарпанными стенами и видом на промзону. Яна тогда только устроилась в детский сад воспитательницей, а Егор вкалывал на стройке, принося домой пыльные ботинки и пачки мятых купюр.
Деньги на жильё собирали вместе: она отказывалась от новых платьев, он — от пива с друзьями по пятницам. Но оформляли всё на него — так, мол, проще, да и свекровь, Антонина Ивановна, настояла: «Мужик в доме должен быть хозяином».
Антонина Ивановна — женщина крепкая, как дубовый комод, и такая же непреклонная. Её седые волосы всегда были собраны в тугой пучок, а голос звучал так, будто она привыкла командовать не только сыном, но и всей округой.
Она любила Яну — по-своему, конечно, с вечными придирками к тому, как та готовит борщ или гладит рубашки Егору. Но когда дело доходило до серьёзного, Антонина вставала стеной за сына. «Мужик — добытчик, а ты, Яна, за ним будь», — любила повторять она, поглядывая на невестку поверх очков.
Лиза же была подругой Яны ещё со школы. Высокая, с острым языком и привычкой красить губы яркой помадой даже в будни. Несколько лет назад она развелась с мужем. Замуж уже ни за кого не собиралась, только иногда встречалась с кавалерами для души.
Дома всё началось неделю назад.
Егор пришёл с работы позже обычного, бросил сумку у порога и, не снимая куртки, буркнул: «Нам надо поговорить». Яна стояла у плиты, помешивая суп, и сначала даже не обернулась — думала, опять про сына, что тот двойку схватил. Но когда Егор сел за стол и достал из кармана сложенный лист бумаги, она почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Это что? — спросила она, вытирая руки о фартук.
— Документы на квартиру, — Егор говорил ровно, но в его глазах мелькала какая-то холодная искра. — Я тут подумал… Если что-то пойдёт не так, надо бы всё заранее решить.
— Не так? — Яна нахмурилась, шагнув к столу. — Ты о чём вообще?
Он поднял взгляд, и в этот момент она впервые за долгие годы не узнала мужа. Лицо его было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию.
— Яна, квартира на мне. Только на мне. Ты это знала?
Она рассмеялась — коротко, нервно, будто он сказал какую-то глупость. Но смех быстро оборвался, когда Егор развернул бумагу и ткнул пальцем в строчку с его именем.
— Вот. Читай. Собственник — я. И точка.
***
В кафе официантка принесла Лизе новый кофе, а Яне — стакан воды, который она даже не заказывала. Яна сидела, глядя в пустоту, пока Лиза не тронула её за руку.
— Ян, ты чего молчишь? Что дальше-то было?
Яна медленно подняла глаза. Её голос стал ниже, почти шёпотом.
— А дальше он сказал, что хочет развод. И что я должна доказать, что имею право на эту квартиру. Лиза, я… я не знаю, что делать. Всё, во что я верила, — это будто песок сквозь пальцы.
Лиза сжала её ладонь, но тут же отпустила, выпрямившись.
— Надо к Антонине идти. Она его мать, она вправит ему мозги.
Яна покачала головой.
— Да она первая меня в этом обвинит! Скажет, что я сына не уберегла, что сама виновата.
Через два дня Яна стояла в тесной кухне свекрови.
Антонина Ивановна, в своём неизменном клетчатом халате, резала хлеб с такой силой, будто собиралась разрубить столешницу. Егор сидел в углу, глядя в телефон, и делал вид, что его тут нет.
— Яна, ты чего пришла? — Антонина даже не обернулась. — Опять ныть будешь?
— Я не ныть, я понять хочу, — Яна старалась говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Почему Егор мне теперь чужой? Почему он мне такое говорит?
Свекровь положила нож, вытерла руки о полотенце и наконец посмотрела на невестку. Её взгляд был тяжёлым, как гиря.
— А ты думала, он вечно под твою дудку плясать будет? Он мужик, Яна. Ему своё надо.
— Своё? — Яна шагнула вперёд, уперев руки в бока. — А я что, не своё вкладывала? Я для него, для нас старалась! А он мне теперь — «докажи»!
Егор вдруг встал, резко отодвинув стул. Его лицо покраснело, а в голосе появилась злость.
— Хватит, Яна! Я тебе сто раз говорил: квартира на мне, потому что я за неё платил! Ты что, забыла, кто деньги приносил?
— А кто сына растил, пока ты на стройке пропадал? — Яна повернулась к нему, её глаза блестели от слёз, но она держалась. — Кто дома уют делал, пока ты с друзьями пиво пил?
Антонина хлопнула ладонью по столу.
— А ну тихо оба! Егор, ты чего мать позоришь? А ты, Яна, не ори, как базарная тётка!
Но Яна уже не слушала. Она смотрела на мужа — на его сжатые челюсти, на упрямый взгляд — и вдруг поняла: он не отступит. А она… она больше не хочет молчать.
Прошёл месяц.
Яна, с помощью Лизы, нашла юриста — въедливого старика с густыми бровями и привычкой пить кофе без сахара. Оказалось, что часть денег на квартиру была из её сбережений, и это можно доказать. Егор, узнав об этом, сначала злился, потом пытался мириться, но Яна уже не оглядывалась назад.
Она сняла маленькую квартиру ближе к центру, забрала сына и начала новую жизнь — не такую, как мечтала в двадцать, но свою. Антонина Ивановна ещё долго ворчала, что «невестка семью разрушила», но втайне приносила внуку домашние котлеты.
А Егор… Егор остался с документами, но без того тепла, что когда-то делало их дом живым. И, глядя в пустые окна своей квартиры, он впервые задумался: а стоило ли оно того?
***
Кафе давно опустело, только официантка лениво протирала стойку, да за окном моросил всё тот же апрельский дождь, размазывая огни фонарей в мутные пятна. Яна вернулась туда через два месяца после разговора с Лизой — одна, без подруги.
Она сидела у того же столика, глядя на пустую чашку из-под латте, и пыталась собрать мысли в кучу. Её русые волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь выбивались из небрежного хвоста, а под глазами залегли тени — след бессонных ночей и бесконечных споров с самой собой.
Дверь звякнула, и в кафе вошла Антонина Ивановна. Яна не сразу её заметила — свекровь двигалась медленно, опираясь на трость, которую раньше гордо игнорировала. Её седой пучок чуть растрепался, а в руках она сжимала старый полиэтиленовый пакет, из которого торчала банка с чем-то домашним. Антонина остановилась у столика Яны, посмотрела на неё сверху вниз и, не спрашивая разрешения, тяжело опустилась на стул напротив.
— Чего сидишь, как потерянная? — голос свекрови был резким, но в нём проскальзывала непривычная мягкость. — Думаешь, я Егора пришла выгораживать?
Яна подняла взгляд, удивлённая. Её пальцы невольно сжали край стола, но она промолчала, ожидая продолжения.
Антонина положила пакет на стол, пододвинув его к Яне. Внутри звякнуло стекло.
— Котлеты там. Для малого. Он их любит, а ты, поди, не готовишь теперь, — она кашлянула, будто смутилась, и добавила тише: — И соленья свои взяла. Ты их всегда хвалила.
Яна моргнула, не веря своим ушам. Её губы дрогнули — то ли от желания улыбнуться, то ли от подступивших слёз.
— Антонина Ивановна, вы чего… Зачем это мне?
Свекровь нахмурилась, но не так, как обычно — не с укором, а скорее с какой-то внутренней борьбой. Она постучала пальцами по столу, будто собираясь с духом.
— Яна, ты дура, конечно, что сразу не разобралась с этими бумагами. Но и Егор мой… — она замялась, глядя куда-то в сторону. — Он перегнул. Я ему вчера сказала: «Ты что ж, сын, жену свою, мать малого, на улицу выгонишь ради каких-то стен?» А он молчит, только в телефон свой тычет. Дурак вырос, а я не уследила.
Яна смотрела на неё, не зная, что ответить. Свекровь, которая всегда была как каменная глыба, вдруг казалась меньше, человечнее. Её руки, испещрённые морщинами, дрожали, пока она доставала платок и промокала уголки глаз.
— Я не за него прошу, — продолжила Антонина, подняв взгляд. — Ты делай, как знаешь. Но малого моего не бросай. И себя… не теряй, слышишь?
Яна кивнула, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Она протянула руку и накрыла ладонь свекрови — впервые за все годы. Та не отдёрнула, только сжала губы, пряча эмоции.
Тем же вечером Яна встретилась с Лизой в её салоне. Подруга, как всегда, была в своём образе: волосы собраны в высокий хвост, яркая помада, в руках ножницы, которыми она ловко подравнивала чёлку какой-то клиентке. Увидев Яну, Лиза махнула ей, чтобы та садилась в кресло у окна.
— Ну что, героиня моя, как дела на фронте? — Лиза улыбнулась, но в её голосе чувствовалась искренняя тревога.
Яна плюхнулась в кресло, бросив сумку на пол. Её лицо было усталым, но в глазах появился новый блеск — не яркий, но твёрдый, как уголь, который ещё не разгорелся, но уже тлеет.
— Юрист говорит, шансы есть. Мы нашли старые переводы с моей карты — те, что я на ремонт кидала. Егор, конечно, бесится, но молчит пока. А сегодня… — она сделала паузу, словно пробуя слова на вкус. — Антонина приходила. С котлетами.
Лиза присвистнула, отложив ножницы и повернувшись к Яне всем корпусом.
— Серьёзно? Старуха сдалась? Это что, теперь у вас мир-дружба?
— Не сдалась, — Яна покачала головой. — Просто… устала, наверное. Как и я. Но знаешь, Лиза, я впервые почувствовала, что не одна. Она меня не поддерживает, но и не топит. Уже что-то.
Лиза подошла ближе, скрестив руки на груди. Её взгляд стал серьёзнее.
— А ты сама как? Не жалеешь, что в бой пошла?
Яна задумалась. Она посмотрела в окно, где за стеклом мелькали огни проезжающих машин, и медленно улыбнулась — не широко, но искренне.
— Жалею, что раньше не пошла. Я всю жизнь думала, что если буду хорошей женой, хорошей матерью, то всё само сложится. А оно вон как… Но теперь я хотя бы за себя дерусь. И за малого. Это того стоит.
Егор тем временем сидел в своей пустой квартире. Тишина давила, как бетонная плита. Он включил телевизор, но звук только раздражал, и он выключил его через пять минут.
На столе стояла бутылка пива, но он к ней даже не притронулся — просто смотрел, как капли конденсата стекают по стеклу. В голове крутился разговор с матерью, её слова резали, как тупой нож: «Ты что ж, сын, семью свою разменял на бумажки?»
Он встал, подошёл к окну. Вид на промзону был всё тот же — серый, унылый, как его мысли. Егор вспомнил, как они с Яной сюда въехали: она бегала по комнатам, смеялась, планировала, где будет детская. А он тогда просто кивал, думая, что главное — крыша над головой. Теперь крыша есть, а дома — нет.
Телефон мигнул — пришло сообщение от юриста: «Егор, они подали встречный иск. Готовься». Он сжал челюсти, но впервые за эти недели не почувствовал злости. Только пустоту. И где-то глубоко внутри — тень сомнения: а вдруг он ошибся?
Яна же, вернувшись домой, поставила котлеты в холодильник и села с сыном за стол. Малой, восьмилетний вихрастый мальчишка с глазами отца, уплетал ужин и болтал про школу. Она слушала, улыбалась, а в голове крутилась мысль: «Мы справимся». Не сразу, не легко, но справимся.
И когда сын убежал смотреть мультики, Яна достала старую тетрадь, где когда-то записывала свои мечты — про путешествия, про уютный дом, про счастье. Перечеркнула половину, но на чистой странице написала новое: «Жить для себя».
Прошёл ещё месяц.
Весна окончательно вступила в свои права: серые лужи высохли, а вдоль тротуаров зацвели чахлые городские клумбы с жёлтыми нарциссами.
Яна стояла в своей новой квартире — маленькой, с потёртым паркетом и окнами, выходящими на шумный двор. Она только что повесила новые шторы — светлые, в мелкий цветочек, — и теперь отступила на шаг, любуясь делом своих рук. Малой носился по комнате, размахивая игрушечным самолётом, и его смех отражался от голых стен, пока ещё не обжитых.
— Мам, а папа сюда придёт? — вдруг спросил он, остановившись посреди комнаты. Его большие глаза смотрели на неё с той детской прямотой, от которой у Яны каждый раз сжималось сердце.
Она присела рядом, поправив ему растрепавшиеся волосы.
— Может, и придёт. Когда-нибудь. А пока мы с тобой вдвоём, ладно? Как два капитана.
Малой кивнул, улыбнулся и снова умчался играть. Яна выпрямилась, чувствуя, как в груди смешиваются лёгкость и тоска. Она не знала, что будет дальше с Егором, но впервые за долгое время её это не пугало.
Егор тем временем сидел в кабинете юриста. За окном шумела стройка — привычный для него звук, который раньше успокаивал, а теперь только раздражал. Юрист, тот самый старик с густыми бровями, листал бумаги, хмурясь и что-то бормоча себе под нос.
— Ну что, Егор, — наконец сказал он, отложив папку. — Они доказали свою долю. Твоя бывшая получит половину. Судья уже подписал. Можешь, конечно, апелляцию подать, но я бы не советовал. Денег потратишь больше, чем выиграешь.
Егор молчал. Его руки лежали на коленях, неподвижные, как камни. Он смотрел на юриста, но видел перед собой другое — Яну, какой она была в тот день, когда они въехали в квартиру. Её улыбку, её руки, которые гладили обои, выбирая, где повесить их первую семейную фотографию. И вот теперь всё это — чужое.
— А если я… соглашусь? — голос его был хриплым, будто слова пришлось выталкивать силой. — Если отдам ей половину без суда?
Юрист прищурился, явно не ожидая такого поворота.
— Тогда дело закроют. И всё. Но ты уверен? Это ж твои деньги, твоя квартира.
Егор кивнул, медленно, словно проверяя себя на прочность.
— Уверен.
Он вышел из кабинета, чувствуя, как плечи тяжелеют от принятого решения. Но в этой тяжести было что-то новое — не груз вины, а скорее облегчение. Он достал телефон, набрал номер Яны, но, услышав гудки, сбросил. «Не сейчас», — подумал он. Сначала нужно было разобраться в себе.
Лиза пригласила Яну на выходные в свой салон — «отметить победу», как она выразилась. Они сидели в маленькой подсобке, среди коробок с краской для волос и стопок глянцевых журналов. Лиза открыла бутылку вина, разлила по пластиковым стаканчикам и подняла свой, сверкая глазами.
— За тебя, Янка! За новую жизнь! Ты всё-таки выстояла, а я уж думала, сломаешься.
Яна улыбнулась, чокнувшись с подругой. Вино было дешёвым, с кислинкой, но в тот момент казалось самым вкусным на свете.
— Не сломалась. Хотя было близко. Знаешь, Лиза, я ведь до последнего думала, что он одумается. Что скажет: «Прости, давай начнём заново». А он… он просто молчал.
Лиза отпила глоток, задумчиво глядя на Яну.
— А ты бы вернулась? Если бы сказал?
Яна покачала головой, её взгляд стал твёрже.
— Нет. Не теперь. Я слишком долго жила для него, для нас. Теперь хочу для себя. И для малого, конечно.
Лиза хмыкнула, но в её голосе не было привычной насмешки — только тепло.
— Вот это моя Янка. Выросла наконец.
Последняя встреча случилась неожиданно.
Яна забирала сына из школы, когда у ворот появился Егор. Он выглядел не так, как раньше: борода чуть отросла, куртка помята, в руках — пакет с чем-то тяжёлым. Малой бросился к нему, обнял, а Егор, улыбнувшись сыну, поднял глаза на Яну.
— Привет, — сказал он тихо, будто боялся спугнуть момент.
— Привет, — ответила она, держась ровно, но внутри всё сжалось от воспоминаний.
Егор шагнул ближе, протянул пакет.
— Тут его вещи. И… документы. Я подписал. Половина твоя. Без судов.
Яна замерла, не сразу поняв, что он имеет в виду. Она взяла пакет, заглянула внутрь — там лежала папка с бумагами, сверху аккуратно сложены детские книжки. Её пальцы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки.
— Почему? — спросила она, глядя ему в глаза. — Почему сейчас?
Егор пожал плечами, опустив взгляд.
— Потому что ты права была. Это не только моё. И… я не хочу, чтобы малой думал, что я его маму ограбил.
Яна молчала, чувствуя, как горло сдавливает ком. Не от злости, не от обиды — от чего-то другого, чему она ещё не подобрала названия. Она кивнула, коротко, но искренне.
— Спасибо, Егор.
Он кивнул в ответ, потрепал сына по голове и пошёл прочь, растворяясь в толпе родителей у школьных ворот. Яна смотрела ему вслед, пока малой не потянул её за руку.
— Мам, пойдём домой?
— Пойдём, — ответила она, улыбнувшись сыну. И в этой улыбке было всё — усталость, надежда, вера в то, что справедливость всё-таки существует.
Антонина Ивановна сидела дома, глядя на старую фотографию — ту, где Егор и Яна, молодые и счастливые, держат новорождённого сына. Она вздохнула, поправила очки и пробормотала:
— Дураки оба. Но, может, ещё наладят.
Она встала, взяла банку с соленьями и пошла к плите — готовить что-то для внука. Жизнь продолжалась, и в этой простой рутине она находила своё утешение.
А Яна, вернувшись домой, открыла окно, впуская свежий весенний воздух. Она стояла у подоконника, глядя на нарциссы во дворе, и впервые за долгое время почувствовала себя не женой, не матерью, а просто собой — женщиной, которая выстояла и теперь может дышать полной грудью. И это было её победой.