— Ты где был всю ночь, Андрей? — голос мой дрожит, как тонкая струна, готовая вот-вот лопнуть.
Я стою в дверях кухни, скрестив руки на груди, а пальцы невольно теребят край старого свитера. Свет тусклой лампы над столом падает на его лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Он даже не смотрит на меня, просто скидывает куртку на стул и тянется к пачке сигарет на подоконнике.
— Да какая тебе разница, Кристина? Устал я, дай хоть дух перевести, — бросает он, чиркая зажигалкой.
Огонь на миг освещает его острые скулы, и я замечаю, как подрагивает его рука. Обычно он так не дергается. Обычно он хотя бы пытается соврать складно.
— Разница?! — я шагаю вперед, и голос мой взлетает, как птица, выпущенная из клетки. — Ты три дня домой не являешься, телефон выключен, а теперь вваливаешься в пять утра и делаешь вид, что всё нормально? Ты мне скажи, что происходит, или я сама узнаю, клянусь!
Он затягивается, выпускает дым в потолок, и я вижу, как его губы кривятся в какой-то странной усмешке — не то злой, не то усталой. Потом резко встает, отодвигает стул так, что тот скрипит по линолеуму, и смотрит на меня в упор. Глаза у него мутные, как озеро в ноябре, и я вдруг понимаю — что-то не так. Совсем не так.
— Ладно, хочешь знать? — говорит он, и в голосе его появляется трещина, будто он сам себя заставляет это сказать. — Квартиру я продал. Всё. Нет её больше.
Я замираю. В ушах звенит, как от удара, а кухня вокруг будто сжимается — стены, шкафы, старый холодильник в углу, который гудит, как больной зверь. Я открываю рот, но слов нет, только воздух со свистом вырывается из горла.
— Ты… что? — наконец выдавливаю я, и голос мой звучит чужим, тонким, как у ребёнка. — Какую квартиру? Нашу?!
— Да, нашу, Кристина, нашу! — он почти кричит, разводя руками, и сигарета падает на пол, оставляя чёрный след на линолеуме. — Долг был, понимаешь? Они бы меня в асфальт закатали, если б я не отдал деньги. А ты бы что делала, а? Вдовой осталась бы с двумя детьми?!
Я хватаюсь за край стола, чтобы не упасть. В голове — карусель: долг, квартира, дети… Наши девочки, Соня и Алина, спят сейчас в комнате за стенкой, не подозревая, что вообще происходит.
Я смотрю на Андрея — на его растрёпанные русые волосы, на щетину, которую он не брил неделю, на потёртую рубашку, что я сама ему гладила сто лет назад, — и не понимаю, кто он теперь. Муж? Предатель? Чужак?
— Какой долг, Андрей? — шепчу я, но он слышит, и лицо его вдруг смягчается, словно он только сейчас осознал, что натворил.
— Долги пацанам своим, Кристина…я занимал у них много раз — говорит он тихо, почти виновато, и садится обратно на стул, опустив голову.
Я молчу. Слова его — как камни, падают в воду и тонут, оставляя круги на поверхности. Сколько раз я замечала, как он прячет телефон, как уходит «по делам», как избегает моих вопросов?
А я-то, дура, верила, что он просто устал, что работа его грызёт, что кризис этот чёртов нас всех подкосил. Я даже не спросила толком, когда он перестал платить за свет, а счета всё равно приходили погашенными. Думала, выкручивается как-то. А он…
— И что теперь? — голос мой дрожит, но я выпрямляюсь, сжимаю кулаки. — Где мы жить будем? У мамы моей в однушке? Или на улице, с детьми, как собаки бездомные?!
Он поднимает глаза, и я вижу в них что-то новое — не страх, не злость, а пустоту. Будто он уже сдался.
— Я снял нам двушку на окраине. На первое время хватит. А там… придумаем что-нибудь, — говорит он, и голос его звучит глухо, как из-под земли.
— Придумаем?! — я почти срываюсь на визг, шагаю к нему и наклоняюсь так, что наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. — Ты мне всю жизнь сломал, а теперь «придумаем»? Да ты хоть понимаешь, что ты с нами сделал? С девочками? Они в этой квартире выросли, Андрей! Это их дом был!
Он отшатывается, но молчит. А я не могу остановиться — слова текут, как река после дождя, бурлят, захлёстывают.
— Я тебе верила! Двадцать лет верила! Работала, детей растила, а ты… Ты за моей спиной всё продал, как вор последний! Как ты мог?!
Он вдруг вскакивает, хватает меня за плечи — не больно, но крепко, — и я вижу, как слёзы блестят в его глазах. Впервые за годы.
— Я не хотел, Кристина! Думаешь, мне легко было? Я ночами не спал, думал, как выбраться! Я ради вас продал квартиру!
— Ради нас?! — я вырываюсь, отталкиваю его так, что он чуть не падает. — Не смей так говорить! Ты ради себя это сделал, ради своей дурацкой гордости! А мы теперь что — побираться пойдём?!
Тишина повисает тяжёлая, как мокрое одеяло. Только холодильник гудит в углу да часы тикают на стене. Я смотрю на него, а он — в пол. И вдруг я понимаю: уже нет того Андрея, что двадцать лет назад нёс меня на руках через порог этой квартиры, что смеялся, когда Соня впервые сказала «папа», что чинил Алине велосипед до полуночи. Остался только этот — сгорбленный, с трясущимися руками, с запахом сигарет и чужого страха.
Андрей был мастером на все руки — плотник, электрик, даже машины чинил соседям за копейки. Руки у него золотые, а вот голова… Голова всегда была слабым местом. Он всегда занимал деньги. Я ругалась, конечно, но он отмахивался: «Кристина, это мелочь, расслабься». А потом мелочь выросла в чудовище.
Год назад он потерял работу — стройку, где он вкалывал, заморозили. Сбережений у нас не было, только квартира, доставшаяся ему от бабушки. Я устроилась в магазин кассиром, тянула, как могла, а он… Он обещал найти что-то, но вместо этого стал пропадать. Сначала говорил, что «с мужиками дела решает», потом просто молчал. А я не лезла — боялась правды, наверное.
Прошёл месяц.
Мы переехали в эту двушку — обшарпанные стены, запах сырости, окна во двор, где вечно лают собаки. Девочки плакали, спрашивали, почему мы уехали, а я врала, что так надо, что это временно. Андрей стал тише, замкнулся. Начал пить — не как раньше, по праздникам, а каждый вечер, глядя в пустоту. А я… Я не знала, что делать. То ли кричать, то ли уйти, то ли остаться ради детей.
Но однажды утром я проснулась с чёткой мыслью: я не сдамся. Не ради него — ради себя и девочек.
Я жила на автомате: утром — девочек в школу, днём — работа. Андрей почти не появлялся дома, только заходил иногда, молча брал вещи и уходил. Я думала, он ночует у своего дружка Серёги, того, что вечно таскал его по сомнительным делам. Не спрашивала — сил не было. Да и что спрашивать, если всё и так ясно?
Но однажды правда вылезла наружу, как змея из-под камня.
Я сидела на кухне, разбирала квитанции, когда зазвонил телефон. Номер незнакомый. Подняла трубку, и женский голос — резкий, с хрипотцой — ударил мне прямо в ухо:
— Это Кристина? Жена Андрея?
Я замерла, пальцы сжали телефон так, что суставы заныли.
— Да, это я. А вы кто? — голос мой дрогнул, но я постаралась держать себя в руках.
— Я Наташа. Мы с Андреем… ну, в общем, встречаемся уже полгода, — она кашлянула, будто слова застревали у неё в горле. — Он сказал, что вы в разводе. А тут узнала, что нет, что дети у вас… Короче, он у меня сейчас. Пьяный в хлам. Забери его, если хочешь. Адрес скину.
Я сидела, как громом поражённая. Телефон пискнул — пришло сообщение с адресом. Руки задрожали, квитанции посыпались на пол, а в голове — пустота. Любовница. Полгода.
Он мне врал не только про квартиру, но и про это? Про нас? Про нашу жизнь?
Я вскочила, схватила куртку и выбежала из дома. Ноги сами несли меня к такси, а в груди колотилось что-то горячее, злое, готовое разорваться.
Адрес оказался в соседнем районе — обшарпанная пятиэтажка, подъезд с облупленной краской. Дверь на третьем этаже открыла она — Наташа. Лет тридцать, может меньше, с ярко-рыжими волосами, в коротком халате, который еле прикрывал бёдра. Лицо усталое, под глазами тёмные круги, но в глазах — вызов.
— Заходи, — буркнула она, отступая в сторону. — Он там, на диване.
Я шагнула внутрь. Квартира маленькая, тесная, пахнет сигаретами и чем-то кислым. На продавленном диване лежал Андрей — рубашка расстёгнута, одна нога в ботинке, другая босая. Рядом валялась пустая бутылка водки. Он что-то бормотал во сне, и я вдруг почувствовала, как внутри всё переворачивается — от злости, от боли, от унижения.
— Это что, серьёзно? — я повернулась к Наташе, голос мой сорвался на крик. — Полгода? Ты с ним полгода, а я, значит, сижу дома с детьми и не знаю ничего?!
Она пожала плечами, скрестив руки на груди.
— Он мне сказал, что вы разошлись. Что ты его выгнала. Я не знала про квартиру, про долги… Он только вчера проболтался, когда напился. А я не дура, чтобы с таким дальше возиться. Забирай его, Кристина, он твой.
— Мой?! — я шагнула к ней, и она даже отступила, будто испугалась. — Да он мне теперь никто! Он нас предал, понимаешь? Меня, Соню, Алину! А ты… Ты хоть знала, что у него семья?
Наташа отвела взгляд, закусила губу. Потом тихо сказала:
— Знала. Но он говорил, что всё кончено. Что ты его не любишь больше. Я поверила.
Я рассмеялась — резко, горько, так, что в горле запершило. Поверила она! А я, выходит, двадцать лет верила лжецу. Я повернулась к Андрею, который начал шевелиться, и рявкнула:
— Вставай, подонок! Вставай, я сказала!
Он открыл глаза — мутные, красные, — и попытался сесть. Увидел меня, и лицо его скривилось, как от удара.
— Кристин… Ты чего тут? — пробормотал он, потирая лоб.
— Чего тут?! — я схватила его за ворот рубашки и дёрнула так, что он чуть не свалился с дивана. — Ты мне всю жизнь сломал, а теперь ещё и с этой… с этой шатаешься?! Ты хоть понимаешь, что ты натворил?!
Он отшатнулся, поднял руки, будто защищаясь.
— Да тихо, тихо… Я не хотел, чтобы ты узнала. Это… Это так получилось.
— Получилось?! — я почти завизжала, и Наташа в углу вздрогнула. — Ты квартиру продал, долг набрал, а теперь ещё и любовницу завёл! Да кто ты после этого, Андрей? Кто?!
Он молчал, глядя в пол. А я стояла над ним, и слёзы — горячие, злые — катились по щекам. Наташа кашлянула, шагнула к двери.
— Я пойду, покурю. Разбирайтесь сами, — бросила она и выскользнула на лестницу.
Мы остались вдвоём. Тишина давила, как бетонная плита. Андрей наконец поднял голову, и я увидела в его глазах что-то новое — не пустоту, не страх, а стыд. Настоящий, глубокий, как колодец.
— Кристина… Я не знаю, как так вышло, — начал он, но я перебила:
— Не смей оправдываться! Ты мне двадцать лет врал! Двадцать лет я думала, что у нас семья, а ты… Ты всё разрушил! И ради чего? Ради неё? Ради своей дурацкой жизни?!
Он опустил голову, сжал руки в кулаки. А я вдруг поняла: мне не нужно его прощать. Не сейчас, может, никогда. Я развернулась и пошла к двери. На пороге обернулась:
— Забирай свои шмотки из той двушки. И не смей больше к нам приближаться. Я сама подниму девочек. Без тебя.
Он что-то крикнул мне вслед, но я уже не слушала. Спустилась по лестнице, вдохнула холодный воздух подъезда и почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло. Шок уходил, уступая место ярости — чистой, сильной, как сталь. Я вытащу Соню и Алину из этой ямы. И я больше не дам ему издеваться над нами. Никогда.
Развод прошёл тихо.
Андрей не явился в суд — просто подписал согласие и исчез. Я не стала требовать алименты, не хотела от него ничего. Только забрала девочек и вычеркнула его из нашей жизни. Он звонил пару раз, мямлил в трубку: «Кристина, давай поговорим», — но я обрывала звонок. Его голос теперь был мне чужим, как шум машин за окном.
А потом я поняла: надо уезжать. Этот город душил меня — каждый перекрёсток, каждый двор кричал о прошлом. Мама хваталась за сердце, когда я сказала ей:
— Мам, я уезжаю. С девочками. В другой город.
— Кристина, ты что, с ума сошла? — она всплеснула руками, глаза её заблестели от слёз. — Куда ты одна, с двумя детьми? А если не потянешь?
Я взяла её за плечи, посмотрела прямо в лицо.
— Потяну, мам. Я хочу уехать и начать всё заново.
Она долго молчала, потом кивнула, вытерла слёзы рукавом.
— Ладно. Но обещай звонить. Каждый день.
— Обещаю, — я улыбнулась, обняла её так крепко, что почувствовала, как бьётся её сердце.
***
Мы переехали в маленький приморский городок — триста километров от старой жизни. Я нашла работу в магазине, сняла квартиру с белыми стенами и видом на море. Девочки быстро освоились: Соня рисовала закаты, сидя на подоконнике, а Алина отплясывала перед зеркалом, напевая что-то своё. По утрам я будила их криком:
— Эй, морские русалки, подъём! Школа ждёт!
— Мам, ещё пять минут! — ныла Алина, натягивая одеяло на голову.
— Никаких минут, вставай, танцорка! — я стаскивала одеяло, а Соня уже хихикала, глядя на нас.
Вечерами мы гуляли по берегу. Однажды Соня вдруг остановилась, ткнула пальцем в волны:
— Мам, смотри, как красиво! Я нарисую это завтра, ладно?
— Рисуй, художница моя, — я потрепала её по голове. — А ты, Алина, что скажешь?
— А я станцую про море! — она закружилась на песке, раскинув руки, и я засмеялась.
Прошёл год.
Я сидела на кухне, когда в почтовый ящик упало письмо. Без адреса, только записка: «Кристина, я всё испортил. Живи счастливо. Андрей». Я прочитала, скомкала лист и швырнула в мусорку. Алина выглянула из комнаты:
— Мам, что там?
— Да так, ерунда, — я махнула рукой. — Иди сюда, расскажи, как репетиция прошла.
Она влетела на кухню, глаза блестят:
— Ой, мам, там такая музыка была! Я чуть не запуталась, но потом всё получилось!
— Умница моя, — я обняла её, а Соня подошла сзади, сунула мне рисунок — море, закат, три фигурки на берегу.
— Это мы, да? — спросила она тихо.
— Мы, — я кивнула, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Самые лучшие.
В тот вечер мы сидели на балконе, слушали шум волн. Я посмотрела на девочек — Соня рисовала, Алина болтала ногами в воздухе — и поняла: мы не просто сбежали. Мы построили что-то новое. Крепкое. Настоящее. И никто — ни Андрей, ни прошлое — больше не отнимет у нас этот дом. Потому что он теперь внутри нас.
— Мам, а мы всегда тут будем жить? — вдруг спросила Алина.
— Пока нам здесь хорошо, будем, — я улыбнулась. — А там посмотрим. Главное — мы вместе.
— Вместе, — эхом повторила Соня, и её карандаш замер над бумагой.
Я вдохнула солёный воздух и закрыла глаза. Всё, что нам нужно, было здесь. И я знала: мы справимся. Всегда.