— Ну и где ты шлялась до полуночи, Нина? — голос Зинаиды Васильевны, резкий, как удар хлыста, разрезал тишину нашей тесной кухни. Она стояла у окна в старом халате с выцветшими фиалками, который давно просился на помойку. Её узкие глазёнки блестели от злости, а губы сжались, будто она проглотила кислый лимон.
Я бросила сумку на полку, чувствуя, как усталость тяжёлым грузом давит на плечи. После смены в магазине ноги гудели, а голова раскалывалась от бесконечного шума кассовых аппаратов. Хотелось просто рухнуть на диван, но тут она — моя свекровь, вечный надзиратель, готовая устроить допрос с пристрастием.
— Зинаида Васильевна, я с работы задержалась, — сказала я, стараясь держать голос ровным. — Заказ разгружали, пришлось помочь.
— Помочь? — она прищурилась, шагнув ко мне ближе. Её седые волосы, собранные в неряшливый хвост, торчали во все стороны, как иглы у ежа. — А Петю моего кто пожалеет? Он тут один, голодный, а ты где-то шарахаешься! Я для кого щи варила? Для стен, что ли?
— Щи? — я невольно посмотрела на плиту. Кастрюля стояла пустая, только жирные разводы на боках намекали, что там что-то было. — Так где они, ваши щи? Съели уже?
— Да как у тебя язык поворачивается! — Зинаида Васильевна всплеснула руками, её голос сорвался на визг. — Я весь день на ногах, для вас стараюсь, а ты мне в душу плюёшь! Бери пример с Лерки своей, она небось дома сидит, мужа ублажает, а не по ночам таскается!
Я стиснула зубы. Лера, моя подруга, тут была совсем ни при чём, но свекровь обожала тыкать ею мне в лицо, как образец идеальной жены. Хотя Лерка сама не раз жаловалась, как её благоверный храпит до утра, а она тянет хозяйство одна.
— Зинаида Васильевна, хватит, — я сняла куртку и повесила на крючок у двери. — Я устала. Где Петя?
— Спит твой Петя! — она ткнула пальцем в сторону комнаты. — Потому что мать за него переживает, а ты — эгоистка! Только о себе думаешь!
Дверь в спальню скрипнула, и на пороге появился Петя — заспанный, в мятой футболке, с растрёпанными светлыми волосами. Мой муж, добродушный, как щенок, но совершенно бесхребетный, когда дело доходило до его матери. Он потёр глаза и заморгал, глядя на нас.
— Мам, Нин, вы чего орёте? — голос у него был хриплый, сонный. — Ночь на дворе…
— А ты молчи, Петенька! — Зинаида Васильевна тут же повернулась к нему, сменив тон на жалобный. — Это она меня довела! Пришла, нахамила, а я для вас же стараюсь, для семьи!
— Я нахамила? — я не выдержала, шагнула вперёд, чувствуя, как внутри закипает злость. — Это вы тут с порога на меня набросились! Я весь день на ногах, а вы мне про щи, которых и в помине нет!
Петя растерянно переводил взгляд с меня на мать. Он ненавидел скандалы, это было видно по тому, как он сутулился и теребил край футболки. Но молчать я больше не могла.
— Нина, ну перестань, — пробормотал он наконец. — Мама правда старалась…
— Старалась? — я резко повернулась к нему. — Она весь вечер тебе мозги промывала, да? А ты сидишь и киваешь, как всегда! Почему ты никогда за меня не заступишься, Петя?
Зинаида Васильевна театрально ахнула, прижав руку к груди.
— Это я-то мозги промываю? Да я за сына жизнь отдам, а ты его в гроб загонишь своими выходками! Вон, посмотри на себя — лицо красное, глаза бешеные, как у ведьмы какой-то!
Я сжала кулаки, но сдержалась. Ссориться с ней при Пете было бесполезно — он всегда вставал на её сторону, даже если молчал. Так было с самого начала нашей жизни вместе.
***
Мы с Петей поженились три года назад. Я тогда работала продавцом в маленьком магазине у дома, а он чинил машины в гараже через дорогу. Встретились случайно — я зашла к нему за сигаретами для отца, а он, весь в мазуте, с улыбкой до ушей, предложил угостить меня кофе.
Петя был простой, открытый, с мягким характером и руками, которые могли починить что угодно. Я влюбилась в его доброту, в то, как он краснел, когда говорил комплименты.
А потом появилась Зинаида Васильевна.
Она сразу дала понять, что я ей не пара. С первого дня, когда Петя привёл меня к ней в гости, она смотрела на меня сверху вниз, будто я мусор с улицы притащила. “Худющая, бледная, и платье какое-то дешёвое”, — бросила она тогда, даже не пытаясь понизить голос.
Я проглотила обиду — ради Пети. Но с тех пор её отношение только ухудшалось. После свадьбы она переехала к нам, заявив, что “сыну без матери не прожить”.
И начался ад.
Зинаида Васильевна была женщиной старой закалки — властная, громогласная, с вечным недовольством в голосе. Её широкое лицо, испещрённое морщинами, всегда выражало смесь презрения и обиды.
Она обожала командовать, вмешиваться в нашу жизнь, критиковать всё, что я делаю. Если я готовила — “пересолила”, если убирала — “пыль не вытерла”. Петя только пожимал плечами: “Маму не переделать, Нин, потерпи”. А я терпела. До сегодняшнего дня.
— Ведьма? — я посмотрела на неё в упор, чувствуя, как голос дрожит от напряжения. — Это вы тут всех под себя гнёте! Я для мужа стараюсь, работаю, а вы только и делаете, что ядом плюёте!
— Нина! — Петя повысил голос, но тут же осёкся, увидев мой взгляд. — Ну правда, хватит вам…
— Нет, не хватит! — я сорвалась, швырнув сумку на пол. Она хлопнулась с глухим звуком, и что-то внутри звякнуло — ключи, наверное. — Я больше не могу так жить, Петя! Или она уходит, или я!
Зинаида Васильевна замерла, её лицо побагровело. Она открыла рот, но вместо слов вырвался только хриплый выдох. А потом она вдруг рухнула на стул, схватившись за сердце.
— Ой, Петенька… мне плохо… — простонала она, закатив глаза. — Это она меня… до инфаркта довела…
Петя кинулся к ней, а я стояла, глядя на эту сцену, и не знала, верить ей или нет. Она уже не раз разыгрывала такие спектакли, чтобы выставить меня виноватой. Но в этот раз что-то в её бледности показалось мне настоящим.
— Мам, ты как? — Петя тряс её за плечо, его голос дрожал. — Нина, вызови скорую!
Я схватила телефон, но пальцы не слушались. В голове крутилось: “А если это правда? А если я её правда довела?” Сердце колотилось, как пойманная птица, но я набрала номер.
Скорая приехала через двадцать минут. Врачи увезли Зинаиду Васильевну, бурча что-то про давление и нервы. Петя поехал с ней, бросив на меня виноватый взгляд. А я осталась одна в пустой квартире, глядя на грязную кастрюлю и разбросанные вещи. В груди ныло — не то от обиды, не то от страха.
На следующий день я позвонила Лере. Она приехала сразу, с бутылкой вина и тёплым пледом, который тут же накинула мне на плечи.
— Нин, ты чего себя грызёшь? — она налила мне бокал, её тёмные глаза смотрели с тревогой. Лера была невысокой, пухленькой, с короткой стрижкой и привычкой нервно крутить кольцо на пальце. — Эта Зинаида — мастер манипуляций. Она тебя в угол загнала, а ты ещё и виноватой себя чувствуешь!
— А если она правда заболела? — я сжала бокал, глядя на багровую жидкость. — Петя мне утром написал, что у неё гипертонический криз. Сказал, что я перегнула палку…
— Перегнула? — Лера хлопнула ладонью по столу. — Да она три года тебя гнобит! Ты хоть раз Пете сказала, как тебе тошно? Или опять молчишь, чтобы его не расстраивать?
Я опустила голову. Лера была права. Я слишком долго терпела, пряча обиду за улыбкой. Но вчера что-то сломалось. Я больше не хотела быть удобной.
Через неделю Зинаида Васильевна вернулась домой.
Врачи выписали ей таблетки и строгий покой. Она сидела в кресле, закутанная в одеяло, и молчала — впервые за всё время. Петя суетился вокруг неё, а я наблюдала со стороны, чувствуя странное облегчение.
— Нин, — позвал он меня вечером, когда мать уснула. Мы стояли на кухне, и он смотрел на меня так, будто видел впервые. — Я поговорил с мамой. Она… обещала больше не лезть. И я тоже виноват, знаю. Не защищал тебя.
Я молчала, глядя на него. Его лицо, обычно такое беспечное, сейчас было напряжённым. Он шагнул ко мне, взял за руку.
— Давай попробуем всё сначала? — спросил он тихо. — Я не хочу тебя терять.
Я кивнула, чувствуя, как внутри что-то оттаивает. Может, не всё потеряно. Может, он наконец-то понял. А Зинаида Васильевна… она теперь знала, что я больше не буду молчать.
Прошла неделя после того разговора на кухне. Зинаида Васильевна и правда вела себя тише — сидела в своём кресле, пила таблетки, ворчала под нос, но до открытых нападок не доходило.
Я начала думать, что, может, всё и правда наладится. Петя стал внимательнее, даже пару раз сам ужин приготовил — нехитрую яичницу с колбасой, но для него это был подвиг.
Я смотрела на него, на его неловкие движения у плиты, и чувствовала, как сердце смягчается. Хотелось верить, что мы сможем выстроить свою жизнь, отгородившись от её вечного недовольства.
Но иллюзии рухнули в один момент.
Всё началось с пустяка. Я решила постирать занавески — они висели в гостиной с прошлого года, пожелтевшие от пыли и времени. Зинаида Васильевна их не трогала, считая, что “так уютнее”, но мне они давно мозолили глаза. Я сняла их, закинула в машинку, а сама ушла на кухню чистить картошку. И тут услышала её голос — громкий, надрывный, как сирена.
— Это что ж ты творишь, Нина?! — она влетела в кухню, опираясь на палку, которую ей выдал врач после больницы. Её лицо было багровым, глаза горели, как угли. — Ты мои занавески испоганила?!
Я отложила нож, вытерла руки о фартук и повернулась к ней.
— Зинаида Васильевна, я их просто постирала. Они грязные были, — сказала я спокойно, хотя внутри уже чувствовала, как натягивается струна.
— Грязные?! — она стукнула палкой об пол, и звук эхом отлетел от стен. — Это я для дома старалась, уют создавала, а ты всё рушишь! Ты в мой дом пришла, как хозяйка, а сама — никто! Бери свои тряпки и вали отсюда!
Я замерла. Её слова ударили, как пощёчина. Но я ещё пыталась держать себя в руках.
— Это не только ваш дом, — сказала я, глядя ей в глаза. — Мы с Петей тут живём, вместе платим за всё. Я имею право что-то менять.
Она расхохоталась — резко, зло, будто я сморозила глупость.
— Право? Да какое у тебя право, девка?! — она шагнула ближе, ткнув палкой в мою сторону. — Это мой сын, мой дом, а ты — приживалка! Вон пошла, говорю!
Дверь в спальню хлопнула, и появился Петя. Он явно слышал крики, потому что лицо у него было растерянное, а руки нервно теребили ремень джинсов.
— Мам, ты чего опять? — спросил он, переводя взгляд с неё на меня. — Нина же ничего страшного не сделала…
— Ничего страшного?! — Зинаида Васильевна повернулась к нему, её голос сорвался на визг. — Она мне нервы мотает, а ты её защищаешь! Да лучше б ты один жил, чем с этой… с этой змеёй подколодной!
— Хватит! — я не выдержала, сорвавшись на крик. Картошка полетела в раковину, нож звякнул о столешницу. — Я не змея, я ваша невестка! Я три года терплю ваши выходки, а вы меня из дома гоните?!
— Да хоть сейчас вали! — она махнула рукой, будто отгоняя муху. — И Петю своего забирай, раз он такой слабак, что за тебя цепляется! Мне такие не нужны!
Петя побледнел. Я видела, как у него задрожали губы, но он молчал. А я… я вдруг поняла, что больше не могу. Не хочу. Схватила куртку с вешалки, сумку с пола и посмотрела на него.
— Петя, идёшь со мной или остаёшься? — голос у меня был холодный, чужой даже для меня самой.
Он замялся, глядя то на меня, то на мать. Зинаида Васильевна стояла, уперев руки в бока, и ждала его ответа, как судья перед приговором.
— Нин… — начал он, но она перебила.
— Оставайся, Петенька! — её тон вдруг стал мягким, почти ласковым. — Мать тебя не бросит, а она… она тебя только мучает. Пусть катится!
Я ждала несколько секунд. Петя опустил голову, и я поняла — он не пойдёт. Не сейчас. Может, никогда.
— Прощай, — бросила я и хлопнула дверью так, что стёкла задрожали.
На улице было холодно, ветер гнал по асфальту мелкий мусор. Я шла быстро, не оглядываясь, чувствуя, как слёзы льются из глаз. В голове крутился её голос, её слова, её злость, которая, как кислота, разъедала всё, что я пыталась построить. А ещё — Петино молчание. Это ранило сильнее всего.
Я достала телефон и набрала Леру.
— Лер, можно к тебе? — голос дрогнул, но я сглотнула ком в горле. — Меня из дома выгнали.
— Что?! — она ахнула, и я услышала, как звякнула ложка — наверное, уронила от удивления. — Приезжай сейчас же! И Петя где?
— Там остался, — коротко ответила я. — С ней.
Лера замолчала на секунду, а потом выдохнула:
— Ну и дурак. Давай, Нин, жду тебя. Всё будет хорошо, слышишь?
Я кивнула, хотя она этого не видела, и пошла к остановке. Внутри было пусто — ни злости, ни обиды, только усталость, тяжёлая, как мокрый песок.
Через час я сидела у Леры на кухне. Она суетилась, подогревая суп, а я смотрела в окно, где фонари отражались в лужах, как маленькие солнца. Плед, который она мне дала в прошлый раз, снова грел плечи, но внутри всё равно было холодно.
— Рассказывай, — Лера поставила передо мной тарелку и села напротив, подперев подбородок рукой. — Как до такого дошло?
Я рассказала — коротко, без лишних эмоций. Про занавески, про крики, про то, как Зинаида Васильевна выставила нас обоих, а Петя не пошёл за мной. Лера слушала, хмурясь, а потом хлопнула ладонью по столу.
— Да она ненормальная! — воскликнула она. — И Петя твой… Нин, он вообще мужик или тряпка? Почему он за тебя не вступился?
— Не знаю, — я пожала плечами, чувствуя, как голос становится глухим. — Он её боится. Или жалеет. Или и то, и другое.
— А ты? — Лера посмотрела на меня в упор. — Ты что теперь делать будешь?
Я молчала. Что я могла? Вернуться? Умолять?
Нет, это было не про меня. Но и бросить всё, что мы с Петей строили, было больно. Я любила его — его добрые глаза, его неуклюжие попытки меня поддержать. Но любить того, кто не может выбрать тебя, а не свою мать… это как обнимать колючую проволоку.
— Поживу у тебя пару дней, если можно, — сказала я наконец. — А там… разберусь.
Лера кивнула, сжав мою руку.
— Живи сколько надо. А Петя пусть подумает. Если он мужик, придёт за тобой. А если нет… Нин, ты достойна большего.
А ночью мне позвонил он.
Я лежала на раскладном диване в Лериной гостиной, глядя в потолок, когда телефон завибрировал на подушке. Номер Пети высветился на экране, и сердце ёкнуло.
— Нин, — его голос был тихим, виноватым. — Я… я ушёл от мамы. Она меня тоже выгнала, после того как ты ушла. Сказала, что я предатель.
Я села, сжимая телефон. В груди заколотилось — то ли от облегчения, то ли от страха.
— Где ты? — спросила я.
— На лавке у подъезда сижу, — он усмехнулся, но смех вышел горьким. — Нин, прости меня. Я дурак был. Можно… можно я к тебе приеду?
Я молчала, глядя в темноту. Перед глазами мелькали годы ссор, её крики, его молчание. А потом — его голос, такой растерянный, но живой. И я поняла, что хочу дать нам шанс. Не ради неё, не ради прошлого, а ради нас.
— Приезжай, — сказала я. — Лера адрес скинет.
Он выдохнул, будто сбросил камень с плеч.
— Я люблю тебя, Нин. Правда.
— Я знаю, — ответила я тихо. — Но теперь докажи.
Я положила трубку и посмотрела в окно. Там, за стеклом, ветер гнал облака, а где-то внизу, среди холодных улиц, Петя шёл ко мне. И впервые за долгое время я почувствовала, что мы сможем начать заново — вдвоём, без её тени за спиной.
Прошёл месяц с того дня, как Петя пришёл ко мне с чемоданом в руках, промокший и продрогший, но с таким взглядом, какого я у него давно не видела — твёрдым, решительным.
Лера приняла нас обоих, хоть и ворчала, что её маленькая двушка теперь похожа на общежитие. Но я видела, как она улыбается краешком губ, когда Петя тащит продукты или чинит её старый пылесос. Он старался — не словами, а делом, и это было важнее всего.
Позже мы сняли небольшую квартиру на окраине — однушку с облупившейся краской на стенах и скрипучим полом, но свою. Без Зинаиды Васильевны, без её криков, без её вечного контроля.
Впервые за три года я почувствовала, что дышу свободно. Петя тоже изменился. Он стал чаще говорить, что думает, а не прятался за молчанием. Однажды вечером, когда мы сидели на продавленном диване и ели пиццу прямо из коробки, он вдруг сказал:
— Нин, я ведь правда чуть тебя не потерял. Из-за мамы. Не прощу себе этого никогда.
Я посмотрела на него — на его растрёпанные волосы, на мозоли на руках, на морщинку между бровей, которая появилась от всех этих переживаний. И поняла, что он говорит искренне.
— Ты здесь, — ответила я, сжав его ладонь. — Это главное.
Но Зинаида Васильевна не исчезла из нашей жизни совсем.
Она звонила — сначала редко, потом чаще. То жаловалась, что ей плохо одной, то обвиняла нас в неблагодарности. Петя брал трубку, слушал, но я видела, как его лицо каменеет с каждым словом.
Он больше не поддавался на её уловки, не бежал по первому зову. А однажды, когда она в очередной раз начала кричать в телефон, он просто сказал:
— Мам, хватит. Мы с Ниной живём своей жизнью. Хочешь общаться — звони, когда успокоишься.
И повесил трубку. Я стояла рядом, держа в руках мокрую тряпку — мы как раз мыли окна, — и не могла поверить своим ушам. Он повернулся ко мне, смущённо улыбнулся и пожал плечами.
— Надо было раньше так, да?
— Надо было, — кивнула я, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Но лучше поздно, чем никогда.
А потом был день, который всё расставил по местам.
Мы с Петей решили съездить к Зинаиде Васильевне — не потому, что она просила, а потому, что сами захотели. Проведать, привезти продукты, показать, что мы не держим зла. Я долго сомневалась, но Петя настоял:
— Нин, она моя мать. Пусть злая, пусть упрямая, но я не хочу её совсем бросить. Только теперь — на наших условиях.
Я согласилась. Мы купили ей крупы, мясо, немного фруктов — ничего особенного, просто чтобы показать, что помним. Когда приехали, она открыла дверь не сразу.
Я услышала шарканье тапочек, скрип половиц, а потом её лицо появилось в проёме — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Она посмотрела на нас, на пакеты в наших руках, и впервые за всё время не сказала ни слова упрёка.
— Заходите, — буркнула она, отводя взгляд, и ушла вглубь квартиры.
Мы прошли на кухню. Там всё было как раньше — старый стол, покрытый потёртой клеёнкой, кастрюли на плите, запах варёной капусты. Но что-то изменилось. Она не кричала, не тыкала в меня пальцем, не устраивала сцен. Просто села, сложив руки на коленях, и смотрела, как Петя разбирает продукты.
— Как дела, мам? — спросил он, ставя банку с огурцами на полку.
— Живу помаленьку, — ответила она тихо. — Одна вот…
Её голос дрогнул, и я вдруг заметила, как дрожат её пальцы. Она выглядела старше, чем раньше, — не той грозной свекровью, что гнала меня из дома, а просто пожилой женщиной, которая осталась одна. И мне стало её жалко. Не до слёз, не до объятий, но всё-таки жалко.
— Зинаида Васильевна, — сказала я, садясь напротив. — Мы не враги вам. Просто хотим жить по-своему. Но и вас не забудем.
Она подняла на меня глаза — мутные, усталые. Помолчала, а потом кивнула, будто соглашаясь с чем-то внутри себя.
— Ладно, Нина, — сказала она наконец. — Может, и я перегнула… с занавесками-то.
Это было всё, что я от неё услышала — не извинение, не признание вины, а просто намёк на то, что она тоже человек. И этого хватило.
Мы уехали через час. В машине Петя молчал, но я видела, как он сжимает руль чуть сильнее обычного. А потом он повернулся ко мне и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой я когда-то растаяла у гаража.
— Спасибо, Нин, что поехала. И что вообще… осталась со мной.
— Ты бы без меня пропал, — усмехнулась я, глядя в окно, где мелькали дома и деревья.
— Это точно, — он засмеялся, и я тоже.
Дома нас ждала наша маленькая жизнь — с пиццей на диване, с немытыми окнами, с его инструментами в углу и моими цветами на подоконнике. Без криков, без упрёков, без чужой тени над нами. Зинаида Васильевна осталась в прошлом — не злодейкой, не жертвой, а просто частью нашей истории, которую мы пережили вместе.
И я знала: что бы ни случилось дальше, мы с Петей справимся. Потому что теперь мы были не просто муж и жена — мы были командой. А это, как оказалось, сильнее любой свекрови на свете.