Правители в окопе
Ночью Романов проснулся от короткого треньканья: Радов прислал видео. Такое случалось редко, да метко, поэтому Святослав Владимирович заинтересовался. Рывком встал с постели и пошёл в кабинет.
На присланном ролике царица на рождественских гуляниях побежала в толпу, с бешеной и одновременно божественной грацией отожгла танчик, но в какой-то миг совершенно неожиданно заплакала, не догадавшись прикрыться, а чья-то подлая камера это зафиксировала.
И столько горя было в тот миг на её лице, столько муки, что у любого нормального зрителя сердце облилось бы кровью! Марья, однако, вовремя спохватилась и переломила себя: гримаса отчаяния сменилась озорной улыбкой. И Марья вернулась в праздник всё тем же фейерверком радости.
Ролик завирусился, невзирая на позднее время суток. Романов вспомнил миг, когда она побежала в народную гущу со своими художествами и немедленно завертела окружающих в огненный вихрь.
И вот! Нож ему в спину всадила! Теперь страна считает, что царица –страдалица, а царь, выходит, её мучитель.
Романов ещё раз посмотрел ролик. Потом сходу отдал приказ Радову вычистить этот продукт из медиапространства. Ему так стало тяжко на душе, что он предсказуемо достал из схрона и откупорил бутылку крымского каберне дюльбар. Стал пить вино из горла по глотку, смакуя и напряжённо думая: что я опять сделал не так? Почему она постоянно компрометирует меня? Вот сейчас продемонстрировала на весь белый свет, что несчастна, хотя я изо всех сил её холю и нежу!
Почему она постоянно ревёт? Как это прекратить? Старец говорил: люби и заботься. Он так и делает. Чего ей не хватает? Молодого жеребца ей подавай? Свежих ощущений? Или новой порции коктейля из нейромедиаторов стресса?
Переволновалась? Но по логике, гуляния удались на славу именно потому, что она выложилась с организацией праздника на все двести, и поэтому должна испытывать всё что угодно, но только не огорчение. Или всё-таки перетрудилась, переутомилась, и организм, накопив напряжение, освободился от него через слёзы? Если дело в простой усталости, то ему не стоит париться.
И всё же Романова душила обида. Неблагодарная же тварь! Он дал ей зелёный свет для сумасбродного креатива, выделил огромный бюджет! Одно угощение москвичам влетело ему в кругленькую сумму. Она закружила в кутерьму всех романят, внуков, друзей, знакомых, задействовала даже животных, тем более экзотических, а эти хлопоты опять же легли на плечи мужа: покупка, перевозка, содержание! И теперь надо верблюдов и овец пристроить куда-то в агрохозяйства.
А она отблагодарила его позором на весь мир! Да ещё и Топоркова на закуску подсунула, отчего у царя-батюшки градус настроения упал ниже нижнего.
Он не выдержал и набрал Огнева. Попросил присоединиться к дегустации. Тот с готовностью согласился. Царь достал из буфета ещё один бокал, несколько плиток шоколада и орехи, принёс из холодильника нарезку бекона и сырное ассорти.
Андрей явился через десять минут – в домашнем пиджаке, заспанный, не успевший умыться. Плеснул в лицо из графина с водой и тем самым прогнал сон.
Им предстояло в который раз обсудить тайну сердечной боли, которую без устали причиняла обоим Марья и сама же от неё угорала. Романов разлил вино. Чокнулись. Выпили. Закусили.
– Андрюх! – начал Романов. – Вот мы с тобой – бывшие соперники, но, по счастью, именно бывшие. Сегодня мы должны объединиться перед лицом угрозы от этой мелкой наглой деревенщины! Откуда он вообще взялся? Что в нём такого? Почему Топорков так много значит в её жизни, если она ради его спасения переломила себя и стала выполнять мои прихоти, за которые раньше грозила сковородкой?
Огнев помолчал, переваривая выболтанную царём информацию. Да, похоже, в жизнь Марьи прочно вошёл и уже никуда не денется её защитник с острова Раёк.
Ревность точно так же постучала в сердце Андрея, карябнула острым когтем. Но быстро исчезла, потому что он включил мозг, и тот чётко подсказал: угрозы со стороны этого простофили нет.
Царь не выдержал затянувшейся паузы и поторопил с ответом:
– Так что по Топоркову?
– Тут всё ясно, как божий день! Мне кажется, в силу возраста она относится к нему как к сыну, не иначе. Так что дело не в Марье, а в нём. В течение полутора лет он постоянно был рядом с ней! Они вместе преодолели много трудностей и съели пуд соли. Она жалостливая и привязчивая. Но видит в нём, повторюсь, ровесника своих сыновей, не больше. А если и подала ему надежду, то сделала это от не фиг делать. Интриги ради или чтобы пацану было чем голову забить. Ну а он влюбился в неё как в женщину ещё со времён конкурса «Женихи для Марьи». И стал мечтать о ней. Но именно мечтать, и ничего более. Он физически сильнее Марьи во много раз и мог бы этим воспользоваться на затерянном в океане острове. Но не сделал этого, так как не смог преодолеть робости. А раз так, то никакой опасности Топорков не представляет. Его романтические и эротические фантазии дальше его черепной коробки на распространятся. Никогда! Так что дай своей тревоге отбой, царь!
– Но она плачет! Ты последний ролик видел?
– Да, Радов прислал, поэтому я с перемещением к тебе задержался.
– Ну вот! Она подставила меня! Народ думает теперь, что царь – абьюзер, что она несчастна со мной, и жалеет её, а меня порицает.
– Успокойся, царь-батюшка, никто ничего подобного о тебе не думает.
– Но почему она всё время хнычет?
– Скажу. Но захочешь ли ты услышать?
– А куда я денусь?
– Она женщина и плачет от каких-то внутри происходящих процессов, никому не ведомых. Ты с ней когда последний раз по душам говорил? А?
Романов наморщил лоб. Огнев покачал головой:
– Думаю, вообще никогда.
– Говорил. В основном, до свадьбы. А после как-то всё не получалось! Хотя вру, мы ездили с ней в мою резиденцию в Сочи и там довольно хорошо болтали. Вообще-то в её присутствии у меня кровь из башки переливается сам знаешь куда, не до душеспасительных разговоров...
– Святослав Владимирович, она ощущает дефицит душевного тепла. Именно твоего и ничьего больше! Ей интересен только твой интерес к ней!
Романов встал и принёс ещё бутылку. Хотел раскупорить, да призадумался. Сказал:
– Андрюх, пока я не напился, хочу спросить, что мне конкретно делать?
– Попробуй отмотать плёнку до упора. До момента, когда этот пучок болезненных переживаний появился. Он уже прочно угнездился и в тебе, и в ней! Знаешь сам, что вызван он твоими изменами, и более ничем. А теперь подумай, Свят Владимирович, какое есть однокоренное слово у измены? Подсказываю: с философским смыслом!
– Измена. Философский подтекст… Изменение?
– Ну вот! Понятно, что измена – это очень плохо! Но у неё есть оборотная сторона. Это очистительный болевой синдром. Для чего-то ведь он нам, изменщикам, дан? Надо меняться. И однозначно в лучшую сторону. Ты как, ощущаешь хоть какие-то перемены в себе?
– По крайней мере, стараюсь сдерживать приступы ярости. И терплю все её выходки.
– Хорошо, в этом плане идёт внутренняя работа. Хотя твоё утверждение спорно. Но есть ещё один аспект в вашем противостоянии – чисто по моим наблюдениям.
– Ну и?
– Вы с Марьей устроили друг другу протяжённые во времени и пространстве состязания, кто ловчее сорвёт корону друг с друга. Ты ломаешь её гордыню посланницы небес для свершения дел планетарного масштаба. А она пытается сбить с тебя спесь абсолютного самодержца. Ведь, если начистоту, она сегодня – единственное существо в мире, которое смеет тебе перечить! Указывать на твои промахи без страха быть заткнутой. И тебя это, конечно, выводит из себя. Ты ведь не испытываешь к ней благодарности за эти щелчки по носу, так?
Романов почесал нос и хмельно улыбнулся:
– Это ты в точку! Блошиные укусы она наносит с завидной регулярностью. Тем самым злит меня страшно. Я готов иногда изломать её в щепу!
– Ну вот. И эти уколы взаимны. Однако при этом она любит тебя космически! И животно!
– Есть такое! – самодовольно улыбнулся Романов.
– Я в своё время готов был осыпать её сутками напролёт лепестками роз, услаждать по-всякому, утолять её эстетический, психологический, физиологический и духовный голод! Я мечтал привязать её к себе, приучить, приковать, приклеить, и мне казалось, что ещё чуть-чуть, и это случится. Но стоило тебе появиться на пороге, как она всё забывала и хотела только одного: быстрее оказаться в твоих руках! Это любовь, уважаемый царь-государь. И ничего с этим поделать невозможно. Это зашито в такую глубину, куда проникнуть может только Бог. Остаётся выяснить, насколько это чувство взаимно.
– Я люблю её даже больше, чем она меня.
– Однако она в этом не раз сомневалась. Особенно когда собственноручно снимала на телефон постельные сцены с тобой и другими женщинами.
– Вот! Ключевое слово: в постели с другими. А что чувствовал я, когда снимал на видео тебя с ней на кушетке в подсобке? Да, Андрей, я ретроспективно посетил то далёкое время и увидел некие сцены. У вас не было проникновения физического, не спорю. Но ваши многолетние обжимансы не менее травмирующи, чем моя разовая оплошность со случайной самкой. Каково мне было видеть, как вы тесно прижимались и соловьями чирикали о своих чувствах?
– Верю, было больно. Но меня те посиделки мотивировали на свершения. И прошлое нельзя перечеркнуть. Что было, то быльём поросло. Вернёмся в сегодня. Ведь вы с ней, Свят Владимирыч, как ты сам мне признался, совершили взаимозачёт и простили друг другу все исторические огрехи! Начали жизнь сызнова. И тут – р-раз! – ты закрутил с малолеткой Бабаевой. Свят Владимирович, это недержание слова! Именно оттуда проистекли злополучные полтора года вашей разлуки! Оттуда и Топорков, и её слёзы на людях. Если бы она не любила тебя на разрыв аорты, то и слёз бы не было. Будь она обычной женщиной, то от обиды замутила бы с кем-нибудь втихаря, и ты бы об этом фиг когда-нибудь узнал. Марья – очень умная и учла бы все нюансы.
– Особенно с поддержкой такого консультанта, как ты. Вы с ней молчали столько лет о вашей кушетке, но я вас переиграл и всё узнал!
– Юность, что поделать! В твоей молодости по части амуров было покруче. Я, кстати, хотел тебя по-дружески кое о чём предупредить..
– Предупреждай.
– Помнишь историю с Бобриковой?
– Ещё бы.
– Ты своего дружка молодости Дмитрия Верещагина спас от Варьки, когда она хотела его дотла разорить и без штанов оставить. Но не знаешь, что твой Митяй под пьяную руку спал с ней и её любовницей Райкой тройничком. И тебя надул, что не знал об их противоестественных отношениях. Ты выдавил этих двух дамочек из России и очень пострадал потом от козней Барбары Бобрикс, главного специалиста по Романову в западных спецслужбах.
– Бобрикова давно стёрта с лица земли вместе с Райкой и Люськой.
– Это да. Но ядовитое зёрнышко осталось и проросло. У Райки от твоего дружка Митяя случился ребёнок. Девочка. Живёт где-то в России. Жди от неё привета.
– Плошки-поварёшки! Месть?
– Типа того.
– Та девочка уже давно тётка.
Огнев грустно посмотрел на царя.
– Угроза исходит не от тёток и девок, а от твоего передка, который у тебя слаб, Свят Владимирыч.
– Вернёмся к нашим баранам, – энергично сказал Романов, разливая вино по бокалам. – Тёток не боюсь. Кто предупреждён, то вооружён. Меня очень тревожит только моя жена. Она расстраивала меня всю нашу совместную жизнь, но тогда мой порог чувствительности был более-менее высоким и я как-то справлялся. А сейчас он снизился, и я временами просто ошизиваю.
Огневу надоело слушать измышления царя в сторону Марьи. И он стал терпеливо выводить монарха из дебрей эгоистических переживаний на тропу покаяния и милосердия. Напомнил:
– Мы ранее затронули тему изменений. Ты вскользь пробормотал, что меняешься. Ярость держишь в узде. Долготерпение культивируешь. Так?
– Ну да, – подтвердил Романов, хрумкая орешками.
– А по доброте что? Ты к жене добр?
Романов поднял и опустил брови. Потянулся, судорожно зевнул.
– Андрюшка, ты что, ретроспективничаешь и наблюдаешь за нами?
– Мне пришлось. Я хотел узнать, как получилось, что ты её бил смертным боем и тебе за это хоть и прилетало, но непропорционально мало? И не оттуда ли родом её постоянные страхи и слёзы?
Романов налил и залпом выпил. Андрей встал и, застегнув и расстегнув пиджак, спросил:
– Ты хочешь упиться или всё-таки продолжим разговор?
– А ты не ковыряй гвоздём рану.
– Ладно. И всё же ты её бил смертным боем, – упрямо повторил Андрей Андреевич. – За это тебе надо бы руки переломать и ноги тоже! И она же ещё и покрывала тебя, и оправдывала. Из той самой любви.
– Да, бил и буду, если она будет и дальше борзеть! Она же хамит и перечит мне беспрерывно. А после того, как я хорошенько её поучу, она становится адекватной.
– Её некому защитить, вот в чём дело. Ты отнял у меня эту функцию, когда снова окольцевал нас с Веселиной. И тем самым развязал себе руки. Послушай, а если бы я хоть раз твою доченьку ногами поучил, как бы ты среагировал?
– Тебе бы пришёл конец.
– Вот! Делай вывод.
– Но моя дочурка Веселинушка – сама кротость. И мудрость. Она хоть раз тебе слово поперёк сказала?
– Нет, потому что уверена в моей верности. Хотя знает, что моё сердце занято. Но пока я женат на ней, я её не предам. А Марья в тебе не уверена. И поэтому ей всегда плохо и страшно.
– Та-а-ак! Пока я ещё окончательно не наклюкался, делаем вывод! Я не согласен, что я гад, что плохой парень, а вы все святые! Что я хищник, а вы – голуби.
– Марья – точно голубка.
– Андрей, ты флегматик! Рос на северах, у тебя кровь вязкая. И ты воспитан в домостроевских традициях. А у меня другой темперамент. Кровь бегает быстро. Мой папашка был ещё тот ходок. Он матери не давал покоя, заволакивал в спальню при каждом удобном и неудобном случае. А я всё видел и впитывал. И при этом у него был цветник баб на стороне. Да, я жену очень люблю! Ну случилось – пару раз запал на каких-то ядрёных бабёнок. Но как заскакивал, так и соскакивал. А ты ведь тоже на мою жену залезал, не смотря на всё своё домостроевское воспитание. Но я нашёл в себе силы этот факт пережить! Ты такой боли точно никогда не испытывал! И, что показательно, ты ни разу не попросил у меня прощения за то, что нахлобучивал мою жену.
– Нахлобучивал, когда ты официально с ней, по твоей инициативе, разводился. И это было самое счастливое время моей жизни. Прости, Свят Владимирович, за моё сумасшедшее счастье. И оно, кстати, до сих пор греет мою душу.
– Чисто гипотетически, Андрей. Если у меня с женой опять случатся контры, ты что, бросишь Веську и снова переметнёшься к ней?
– Не переметнусь. Потому что Марья ко мне уже перегорела. Она дошла до того, что однажды поставила мне в упрёк, что я не начистил тебе фэйс! При этом знает, что я тебе не наврежу никогда! И дело не в отсутствии во мне кровожадности. Просто я знаю: ты – лицо неприкосновенное. Во мне разум преобладает над чувствами. А вот кто-то вроде влюблённого дурашки Топоркова на тебя бы кинулся и порешил, если бы ты на его глазах причинил ей страдание. Так что я тебе больше не соперник, это ты правильно заметил в начале встречи.
– Ну хоть какая-то польза от разговора! Мы с тобой, дружище, отныне в одном окопе!
– Так и есть!
– Андрюха, а я рад! Ты всегда вызывал у меня священный восторг. И это ведь Марья тебя окучила и привела ко мне в главные помощники! Я тебя уважаю и обожаю, ты – надёга государства!
– Благодарю за столь высокую оценку, государь. И всё же мы собрались для чего? Для осушения Марьиных слёз. Ведь так?
– Выкладывай уже свои поучения! Вижу, что не терпится.
– Марью бить больше не надо! Никогда! Находи слова.
– А я и не бью. Она стала послушной, не нарывается, так зачем её учить?
– И посторонних дамочек для оказания секс-услуг себе, любимому, не высматривай.
– Забыл уже. Хватило бы сил на собственную жену. Ну что, много ещё наставлений?
– Последнее. Не вынуждай её делать то, что вызывает у неё отвращение и отторжение. Если выполнишь эти три условия, тогда Марья Ивановна перестанет плакать.
– Понял! По полочкам всё разложил, аналитик! Не бить, не гулять, не развращать! Надо записать или выучить. Буду выполнять! Выпьем за это! И я пойду вздремну. Только бы Марья не унюхала и не начала носик воротить. Кстати, как у тебя с Весёлкой? Устаканилось?
Андрей задержался с ответом, что очень не понравилось Романову. Он тут же захотел опять налить себе, но передумал. Взглянул на Огнева пристальнее:
– Всё сохнешь по моей?
– А я виноват, что однолюб?
– Значит, Андрюха, мы всё-таки не в одном окопе! – процедил царь.
– В одном!
– И да, напоследок проясни один моментик. Марья спасала Топоркова как своего пажа. А ты чего за него вписался? Думаешь, я дурак и не понял, что вы оба дружно пацана вытаскивали?
– Если бы любой нормальный мужик оказался на необитаемом острове рядом с прелестнейшей в мире, манкой, желанной женщиной, сколько времени он бы продержался, чтобы её не оприходовать? Сутки максимум. А Топорков, молодой мужчина в расцвете сил, выдержал ад целибата в течение полутора лет. Респектую чисто по-человечески! Но это лишь часть причины.
Романов уставился на своего главного сановника тяжёлым недоверчивым взглядом. Вдруг он прояснился. Выдержав на всякий случай выразительную паузу, он пророческим тоном сказал:
– Можешь не продолжать. Дальше я сам. Ты как человек хозяйственный присмотрел себе зятя, так? Анечка-то скоро заневестится! А тут такой секси, бесстрашный, исполнительный, красавчик, да ещё и девственник. Ты его обтешешь, подучишь, и парню цены не будет. Тебе ведь сменщика надо готовить. Вот и подходящий материал появился! И опять с подачи Марьи. И ты ей благодарен, что она доставила его тебе со знаком качества на лбу! Я прав?
Огнев во время этой тирады неотрывно смотрел в глаза Романова и улыбался.
– Прав, Свят Владимирович. Я бы перефразировал, но суть осталась бы та же. Вино не затуманило твой блестящий ум.
Они обменялись рукопожатием. Романов приподнялся и грузно плюхнулся обратно в кресло:
– Андрюш, забери бутылку! Иначе я её допью. Не хочу на Марью дышать перегаром. Ты, кстати, меня сильно задел. Сказал, что я душевно не беседую с женой. А о чём надо? Дай тему.
Огнев усмехнулся и чуть скривился.
– Марья однажды подняла потрясную тему природы зла и границы между ним и добром.
– А, слышал ваш диспут! Типа, страдания служат и очищению, и кормом бесне. Так?
– Ну если огрублённо.
– А ты что-то заумное ответил, но у меня в голове сложилось, что существует вилка между добром и злом, которую нам, людям, дали как данность, но у вилки с её двумя зубьями есть общий черенок, то есть, Сам Создатель, и только Ему одному известно, что есть добро, а что – зло. И окончательный приговор злу выносит только первоисточник, то есть, Бог. А мы не имеем права лезть с приговорами и осуждениями. Так?
– Гениально! В общих чертах, так!
– Проверил мою соображалку?
– Я не ради проверки спросил. Знаю, ты схватываешь любую инфу на лету и обрабатываешь в удобном тебе ключе.
– Тогда на фига спросил?
– А как раз для того, для чего ты меня среди ночи поднял. Когда Марья на камеру заплакала, она не хотела тебя позорить. Не было с её стороны злого умысла. А ты взял и разозлился на голубку, вместо того, чтобы её расспросить, ободрить, обогреть. Но я и тебя понимаю, Свят! Для тебя очень важна репутация, чтобы держать народ в узде! Но поверь, у нас народ повсеместно и преимущественно – добрый. Все, кто увидели слёзы царицы, подумали о чём-то в меру своей праведности или испорченности, и тут же забыли. Вывод?
– Да говори уже!
– А вывод ясен, как божий день: для нас будет лучше воспринимать любые удары судьбы как благо. И тут можно кучу доводов и жизненных примеров привести, даже из твоей биографии.
– Хватит обо мне! – вяло разозлился царь. – Не надо меня ещё больше расстраивать! Понял уже! Мы должны смириться и положиться на Его волю. Ему виднее.
– Именно.
– И бедную мою Марунечку больше ни в чём не обвинять!
– Золотые слова.
– Тогда ауфидерзейн, Андрюш! Мне стало легче.
– Отдыхай, Свят Владимирыч.
Они попрощались, и стало тихо.
Огнев отправился домой досматривать сны, но не мог сомкнуть глаз. Всё нутро его обливалось кровью от жалости к Марье. "Ну почему, почему ты не со мной, солнышко моё?" – шептал он, глотая слёзы. Ненависть к Романову мутила ему рассудок. Он прочёл несколько молитв за Марью и за царя тоже, и боль отпустила.
А Романов, выписывая ногами восьмёрки, потопал в опочивальню.
Марья во всё время разговора стояла босая за дверью и всё слышала. Она еле успела отскочить, опрометью добежала до кровати и нырнула под одеяло, когда явился муж.
От него разило вином. Он сел на постель и долго смотрел на неё.
– Ладно тебе притворяться, Маруня.
Она не выдержала и прыснула.
– Подслушала от и до?
– Твоя школа, Святик.
– Хвалю. В целом ты как, довольна? Выводы сделала? Я ведь всё контролирую! Каждый твой чих!
Марья откинула одеяло и забралась к нему на колени. Обхватила его голову тёплыми ладонями, принялась его неистово и нежно гладить и ласково приговаривать:
– Маленький! Как же ты истерзан! Как у тебя всё внутри изболелось. Сердечку твоему нет покоя. Люблю тебя! Свят мой хорошенький. Мужчиночка мой. Все – в сторону, дайте мне тебя! Есть только ты! Лучший в мире! Самый сладкий! Самый мой!
Свят всхрапнул. Марья осторожно уложила мужа, перенесла его ноги на постель, укрыла его одеялом до подбородка. Погасила свет.
Он задышал ровно, сонно. Она успокоилась и только собралась повернуться на бок и провалиться в сон, как его рука поползла к ней, словно разведчик по минному полю.
– Думала, убаюкаешь меня мурканьем и избежишь отработки?
– Ни разу не думала.
– И правильно делала. Думать в такой момент вредно.
– Но от тебя несёт, как с винодельни!
– Это поправимо!
Он протянул руку, покопался в тумбе, достал какой-то флакон, набрал чего-то в рот, тщательно прополоскал и выплюнул в вазу с цветами.
– Теперь, любимая, я как огурчик. И он тоже. Хочу доказать тебе, что жизнь прекрасна и я от тебя фонарею.
– А я от тебя фанатею.
– А я дурею. И умнею.
– А я хочу спать..
– О, так ты сейчас получишь лучшее в мире снотворное. Иди уже ко мне, отлынуть не удастся! Солнце моё, Марья Ивановна, умираю по тебе!
Продолжение Глава 123.
Подпишись, если мы на одной волне.
Копирование и использование текста без согласия автора наказывается законом (ст. 146 УК РФ). Перепост приветствуется.
Наталия Дашевская