В нашей деревне Глухово, за кривым мостом, что перекинулся через давно усохший ручей, притулилась старая избушка.
Её покосившиеся ставни, потемневшие от времени и непогоды, всегда были плотно закрыты, будто прятали что-то внутри. А если ветер завывал в щелях, казалось, что изба тихонько постанывает, как живая.
Там жила бабка Варвара. Высокая, сухая, будто вырезанная из старого корня, она двигалась бесшумно, словно не касаясь земли. Лицо её было изборождено глубокими морщинами — словно карта забытых дорог. Но больше всего пугали глаза. Чёрные, глубокие, как провалы в старом колодце, они горели в полумраке её избы, будто два тлеющих уголька, выпавших из печной золы.
Говорили, что она видит сквозь людей. И, кажется, знает то, чего знать не должна.
Мужики на покосившейся завалинке перешептывались, пуская сизые кольца махорочного дыма.
"Ведьма", - бросал кто-то вполголоса.
"Не ведьма, а знахарка", - огрызался другой, крестясь украдкой.
Дед Архип, сморщенный, как печеное яблоко, причмокивал самокруткой и хрипел со знанием дела:
— Варвара-то? Гы... Она не то что в струнку — в три погибели согнёт! Приведёшь к ней алкаша — он утрётся, как пареный. А выйдет — белее печной заслонки, глаза по пятаку, крестится, как пономарь в страстную субботу.
Старик закашлялся, выплюнул жёлтую слюну на пыльную землю и добавил, понизив голос:
— Мой-то шурин, Сашка, после её "приёмчика" три года к штофу не притрагивается. Как увидел там... эээ... ну, это самое — так до смерти в трезвости жить собрался.
Ребятишки, притаившиеся за углом, замирали, разинув рты. А вечером, когда из бабкиной избы доносился приглушённый стук ступки, все почему-то начинали говорить шёпотом.
И правда: бывало, ведут к ней какого-нибудь Степана Петрова, того, что третью неделю в запое. Идет, шатается, матом кроет всю округу. А выбегает от бабки — белый как мел, глаза круглые, крестится на все четыре стороны.
Как-то раз приволокли к Варваре Федьку-кочегара. Тот после похорон брата пил без просыпу, жену бил, детей пугал.
— Не пойду я к вашей колдунье! — орал Федька, упираясь в порог.
Бабка стояла на крыльце, руки в боки.
— Заходи, милок, — сказала тихо, но так, что мурашки по коже. — Покажу тебе кино.
Он рванул было назад, но дядька Мирон, что держал его за шиворот, толкнул в сени. Дверь захлопнулась.
Через полчаса Федька выскочил, как ошпаренный.
— Чёрт! — закричал он, вытирая лицо рукавом. — Они… они там!
— Кто? — окружили его мужики.
— Бесы! — Федька задыхался. — В котлах варят, на сковородах жарят… А один — с рожей, как у Сеньки-конюха, — мне язык щипцами тянет!
С тех пор Федька водку в рот не брал.
— Как ты их пугаешь? — спросила я однажды у бабки Варвары, когда зашла за мазью от радикулита.
Она усмехнулась, доставая из печи горшок с дымящейся жижей.
— Я им ничего не показываю, — сказала, помешивая ложкой. — Это они сами себе ад рисуют. Страх — он как болезнь. Его только тронь — сам размножается.
Потом подняла на меня свои черные глаза:
— Хочешь, и тебе покажу?
Я отпрянула. Бабка рассмеялась — звук, как скрип старого дерева.
— Ладно, шучу. Ты-то у меня не пьешь.
***
Прошли годы. Двадцать зим отшумели над покосившейся крышей бабкиной избы. Саму Варвару давно схоронили на дальнем конце погоста — там, где земля кочковатая да осины шепчутся по ночам. Но в Глухово до сих пор, когда заходит речь о пьянстве, старые люди качают головами: "Эх, вот бы бабку Варвару — она б тебя враз вылечила!"
А избушка... избушка стоит.
Ставни совсем оторвались, крыша просела, будто пригорюнилась. Но самое странное — по осени, когда туманы стелются по низинам, случается необъяснимое. Если отважиться пройти мимо на рассвете, когда луна уже бледнеет, но солнце ещё не встало, можно услышать — сквозь скрип старых досок, сквозь шорох опавших листьев — тихий, скрипучий шёпот:
"Зайдешь, милок? Покажу кино..."
И тогда даже самые отчаянные деревенские парни бросаются бежать без оглядки, потому что в ту же секунду из трубы поднимается сизоватый дымок — будто кто-то внутри растопил печь. Хотя печь эта давно разобрана, а труба забита вороньими гнёздами...
Говорят, это неупокоенные души пьяниц стучатся к Варваре за исцелением. А может, сама старуха до сих пор не может оставить своё дело — слишком уж много грешных душ осталось неисправленными.
Как бы то ни было, в Глухово теперь две достопримечательности: новый магазин "Уют" с вечно пьяным продавцом Васей... и та самая избушка, мимо которой трезвые ходят днём, а пьяные — и вовсе стороной обходят. На всякий случай.
******************************************************************************************
💖 Поддержите автора – подарите вдохновение! 💖
Друзья, если эта история заставила вас улыбнуться, задуматься или просто скрасила ваш день – вы можете сказать «Спасибо» не только словами!
✨ Хотите, чтобы таких историй стало больше?
☕ Можете купить мне виртуальный кофе – чтобы новые сюжеты рождались быстрее!
📚 Или «подкинуть дров» в творческий котёл – для новых героев и неожиданных поворотов!
Каждая копеечка – это +10% к мотивации, +1 персонаж и щепотка магии для следующих рассказов.
🔹 Донат
P.S. Ваша поддержка – как та ложка для тарелки супа: кажется мелочью, но без неё никак! 😉
Спасибо, что вы есть! ❤️
(А если не готовы донатить – просто сохраните историю в закладках или перешлите другу. Это тоже бесценно!)