Царь слез со своего кресла-трона и направился к нам, кося лиловым глазом на красавиц-наложниц. Он приблизился, внимательно осмотрел нас со всех сторон и спросил:
- Чьи песнопения исполняете? А?
- Собственного сочинения, - горделиво подбоченилась Афродитовна. – Сочиняем мы. Постоянно.
Ну, это да. Сочиняла она действительно постоянно. Тем временем Авгий продолжал рассматривать нас прищуренными глазками.
- Голоса, какие тонкие… Кастраты что ли?
Я бросила на Яшку быстрый, предупреждающий взгляд. Та уже налилась краской как спелое «бычье сердце». Сегодня явно был не её день. Сначала за красавицу не приняли, а сейчас вообще кастратом обозвали.
- Нет. Молодые ещё, - пробасила она, еле сдерживая гнев. – Ломка голоса.
- А-а-а-а… - царь задумчиво кивнул. – Продолжайте это песнопение, а после начинайте новое. Хочу, чтобы наложницы танцевали. Да погорячее мне давайте ваши сочинительства! А то сброшу в море, чтобы неповадно было для царя ублажательств жалеть!
Делать нечего. Яшка завыла продолжение «Плохой девочки» на все свои лёгкие:
- Огонь любви в груди ее пылает,
Вулканы страсти в ней он зажигает!
И взрыв страстей тот вечен и безбрежен,
Горит душа, забвенью предаваясь!
Следом вступила я:
- Неистовый мой зверь, ты мой властитель,
Обитель сердца – твой покой, хранитель!
Решил ты все, и спорить не посмею.
"Девчонка дерзкая" – так люди говорят!
Афродитовна позабыла, что здесь главные героини наложницы и выскочила в центр, с надрывом заголосив:
- Неистовый ее властитель, зверь могучий,
Его обитель – мир ее, предел грядущий!
Готова быть с ним в миге и в веках,
"Дурною девой" нареченная в песнях!
Её вытьё затихло на высокой ноте, и певица принялась кланяться во все стороны с таким лицом, будто она Бюльбюлю Оглы в Кремлевском дворце и не меньше.
Я с извинениями пробралась к ней и потащила на место.
- Ты что, хочешь в море?! Раскланялась, фабрика звёзд!
- Не, ну, правда мощно вышло! – Сергеевна причмокнула губами. – По мне сцена плачет.
- Дурка по тебе плачет или тюрьма, - проворчала я, усаживаясь на мраморную скамью. – Что делать будем? Я не могу сочинять такой бред как ты! А Авгий погорячее требует!
- Ой, чего ты заметушилась? – с ехидцей произнесла Яшка. – С тобой талант. Сейчас всё сделаем. А ты просто рот открывай.
Мне стало страшно. Но что я могла поделать? Приходилось просто обреченно ждать очередного Яшкиного фокуса.
- Ты что погорячее декламировать собираешься?
- Ещё не придумала. Но некоторые задумки имеются, - загадочно произнесла Сергеевна и я похолодела. Неужто собралась Тараса перепеть? Его «Бомбовая» меня уже бесила до коликов. Но это было самое горячее из репертуара кудрявого Эроса на пухлых ножках.
Тем временем Авгий ощупал свои молчаливые дары и полез на свой трон. Он развалился на нём и сделал рукой жест, чтобы начинали. Забрынчала музыка, наложницы принялись извиваться в сладострастных танцах, и Янина Сергеевна взялась за декламацию «горячих песнопений»:
- Одежды сбросить – то веление часа!
Немедля облеченье должно пасть.
Душа изранена трудами дня минувшего,
И взор не зрил прелести твоей дни долгие!
Яшка видимо сама впечатлилась своими талантами и завыла громче:
- Дыханье сладострастия – вот чем ты веешь!
Устоять нету мочи – аромат зовущий!
Гетера личная – вот кто ты мне отныне!
Нет, не груб я, коль с гетерой той сравнить, – скромен весьма!
Желаний ее страшусь, но вида не подам.
Котенок – думал я, – оказалось нет - шалпома!
И нет разочарования в сердце – лишь благодарность.
"Благодарю!" – вот все, что вымолвил я, –
Ее ждал я, жаждущей – о, сколь безмерно!
Даже я открыла рот от такого передела. Боже… Наверное, Тарас в нашем мире икает и подпрыгивает.
И тут Авгий махнул нам. Типа «идите сюда и побыстрее». Лысый слуга шикнул на нас, и мы потопали к трону.
- Это самое лучшее песнопение! – возбуждённо заёрзал царь. – Садитесь рядом со мной и продолжайте!
Мы присели и Афродитовна затрубила:
- Мать речет: "Бери в супруги ту, что фасоладу варить мастерица!"
Но я, твою фасоладу не вкусив, тебя изберу!
Ибо от ложа брачного до очага далеко очень,
И нам пути сего не одолеть вовек!
Я понимала, что молчать нельзя. Это подозрительно и завыла:
- А-а-а-а-а-а! Фасолада-услада! А-а-а-а-а! Души моей отрада!
Сергеевна одобрительно кивнула и, закатив глаза начала тянуть:
- Ты дерзишь, словно остракизма просишь!
Но ты – о, дивное созданье!
Нагою мне дерзить будешь,
О, как же ты прекрасна в гневе своем!
А-а-а-а-а-а! Фасолада-услада! А-а-а-а-а! Души моей отрада!
- Какое жизненное песнопение! – Авгий весь сиял от удовольствия. – Как же это прекрасно! Всё! Вот мой приказ! Вы остаётесь в моём дворце главными комедиантами! Я выделю вам лучшие покои! Но за это потребую каждый день новых песнопений! Ясно?
- Конечно, великий царь! – мы поклонились. – Конечно!
Авгий совершенно позабыл о своих наложницах, которые перестали топтаться в центре зала и теперь растерянно сбились в кучку. Видать такого конфуза в их жизни ещё не было. А царю было пофиг. Он фонтанировал идеями.
- Хочу Эврисфея позлить! У него ведь таких комедиантов не имеется! – заявил Авгий. – Пусть завистью захлебнётся! Установите в сторону Микен жестяные трубы, чтобы Эврисфей ни слова не попустил!
Лысый слуга бросился выполнять поручение, а Авгий снова запросил у нас песнопений.
В новые покои мы вернулись уставшие и вымотанные. Притрушенный царь заставлял нас горлопанить до полуночи, «проигрывая» полюбившееся по несколько раз. «Бомбовая» в древнегреческом варианте вставляла его больше всего.
- И что дальше делать будем? – я упала на кровать и уставилась в потолок.
- Скажем ему, что петь у навозных куч не будем… Что от такого запаха у нас горло дерёт, - протянула Сергеевна. – Пусть разгребает, если хочет своего соседа позлить.
- Ох, сомневаюсь я, что Авгий согласится… - буркнула я и вырубилась.
Наступило утро. Нам принесли завтрак, позволили ополоснуться в бассейне, после чего снова потащили к Авгию.
Царь встретил нас радостно, с воодушевлением и повёл показывать жестяные трубы, которые установили в сторону Микеню
- Эврисфей каждое слово услышит! Каждую букву! Так что, песнопение должно быть такое, чтобы знал он – я – Лев, а он слизняк!
- Тут декламировать невозможно. Кучи навоза кругом! – Афродитовна кивнула на удобрения, усаженные мухами. – Ещё и муха в рот влетит! Оно нам надо?
- Куда же я его дену? – со злой обидой поинтересовался Авгий. – Сралось не месяц ведь!
- Я придумала! – вдруг воскликнула Яшка, чуть ли не подпрыгивая. – Придумала!
- Что? – в один голос спросили мы с царём.
- Дайте нам пару часов, ваше владычество! – Сергеевна радостно улыбнулась. – И мы устроим Эврисфею песнопения!
Авгий само собой согласился.
Через несколько часов мы вернулись на место и слуги подняли жестяные трубы, чтобы усилить звук. Авгий нетерпеливо подпрыгивал на троне. И началось шоу…
Яшка заорала первая:
- Внемлите, граждане! На площади конюшен,
Есть зелье, цены которому ведь нет!
Навоз божественный пред вами,
Дарующий плодам неслыханный расцвет!
Ну а потом вступила я:
О, смертные! Не ведаете вы цены
Сокровищу, что здесь пред вами зрит!
Навоз мой – не простой какуль коня,
Но дар земли, что сила нисходит свыше!
И уже вдвоем с Афродитовной мы заголосили:
- Кони мои – то нимфы пастбищ солнечных,
Вскормленные росой утренней, дыханием зефира!
И оттого какуль их – сила несказанная!
Полей им землю – и колос вознесется к небу!
Саженец хилый – в древо могучее обратится!